Читаем gnezdo_rovno.doc полностью

С чемоданом в руке и плащом, перекинутым через плечо, я зашагал по узенькой мощеной улице. Она спускалась вниз и у здания телеграфа упиралась в другую улицу. Все точно соответствовало плану, данному мне Гюбертом. Я повернул налево. Потянулись жилые дома вперемежку с санаториями. Я шел по незнакомому городу, не желая прибегать к расспросам. Уже который раз приходилось проверять свою способность ориентироваться в незнакомом месте.

Городок был невелик. Но люди в штатском выглядели здесь белыми воронами: повсюду на улицах, в, скверах, на балконах и открытых верандах расхаживали или сидели солдаты и офицеры гитлеровской армии. Тут были представлены все чины и все рода войск. По случаю воскресенья и хорошей погоды никому не хотелось, очевидно, сидеть в четырех стенах.

Улочка, по-прежнему идущая под уклон, привела меня к городскому парку. Когда я вступил на центральную аллею, из музыкальной раковины ударили звуки марша. Играл духовой оркестр. Под навесом у ресторана офицеры стучали биллиардными шарами.

Я осмотрелся.Гюберт, очевидно, не раз бывал здесь и обрисовал мне маршрут четко и ясно.Покинув центральную аллею,я свернул на более узкую, обсаженную старыми, раскидистыми липами,ведущую в глубь парка. Глядя по сторонам, я не заметил,как аллея сошлась с обычной дорогой и парк перешел в лес. Под березами и кленами лежали опавшие, позолоченные осенью листья. Справа осталась деревянная будка,укрывавшая целебный источник. Далее,возле дороги, на небольшом мраморном пьедестале высилась статуя женщины немного меньше человеческого роста. Она была в тунике и глядела слепыми глазами куда-то в пространство. Все это были ориентиры, названные Гюбертом. Я шел правильно.

Сырая, прорезанная глубокими колеями, вся в рытвинах, лесная дорога взяла круто в гору,и я оказался на площадке, сдавленной со всех сторон деревьями. На ней, окруженный металлической изгородью, стоял памятник Адаму Мицкевичу. Я был у цели. В моем распоряжении оставалось еще двадцать минут. А если бы я опоздал сегодня, встреча должна была состояться в это же время завтра.

Я никогда не считал себя склонным к особой чувствительности, но памятники людям,покинувшим наш мир и оставшимся жить в наших сердцах, всегда вызывали во мне какое-то волнение и неопределенную грусть. Так было и сейчас. Я сел на неотесанный камень, лежащий в сторонке и невесть зачем занесенный сюда, и долго смотрел в неживые глаза великого певца польского народа.

 …Мне имя – миллион. За миллионы

 Несу страдание свое.

 Как сын глядит безумным оком,

 Когда отца ведут на эшафот,

 Так я гляжу на мой народ,

 Ношу его в себе, как носит мать свой плод…-

вспомнил я слова поэта-борца, и мне стало не по себе. Разве не кощунство вот здесь, у памятника этого великого человека, встречаться с каким-то «доктором», матерым прислужником фашистов? И единственным утешением была мысль, что я нахожусь здесь для борьбы с этим врагом…

Доктор оказался аккуратным. Когда стрелки на моих часах показали ровно пять,появился человек в темной шляпе, сдвинутой на лоб и закрывающей лицо, в коричневом макинтоше, с тяжелой тростью в руке.

Доктор вышел на площадку и спокойным, размеренным шагом направился ко мне. Я продолжал сидеть. Доктор взял трость под мышку, достал портсигар и вынул сигарету.

Это– условный знак.

В двух шагах от меня он остановился и спросил:

– Простите! У вас нет спичек?

Я встал, сунул руку в карман и, вручая ему коробку, ответил:

– Спички всегда при мне.

Зажигая и раскуривая сигарету, Доктор внимательно всматривался в меня,очевидно сопоставляя мой внешний вид с приметами, сообщенными ему Гюбертом.

Возвращая спички, он сказал:

– Я вижу, вы приезжий.

– Да.

– Нескромный вопрос: издалека?

– С Опытной станции.

– С Опытной лесной станции?

– Совершенно верно!

– Прекрасно!– воскликнул Доктор, бесцеремонно взял меня под руку и повлек с пригорка. – Я вас сегодня не ждал, на всякий случай пришел. Долго ехали?

– Четверо суток.

– Ого! И напрасно. Совершенно напрасно. Надо было лететь, а не толкаться в поездах.

Я промолчал и лишь пожал плечами.

Доктор говорил громко,густым басом.У него было большое,выразительное лицо с широко расставленными глубокими черными глазами, крупный нос с горбинкой и четко очерченные жестковатые губы.

– Вы, кажется, Худяков? – спросил он, когда мы покинули площадку.

– Нет, я Хомяков.

– Да,да, вспомнил, правильно,Хомяков. А вот имя отчество ваше не удостоен чести знать.

– Кондратий Филиппович,– сказал я и,конечно, не поверил,что Доктор спутал мою фамилию и не знал имени и отчества.

– Очень приятно, Кондратий Филиппович,– сказал Доктор, но сам не представился. – Впервые здесь?

– Да, впервые.

– Нравится?

– Хорошее место.

– Чудное!– воскликнул Доктор.– Чего стоит воздух! А лес! Вы обратили внимание на лес? Такого леса, как здесь, вы нигде не встретите…

Мы шли рука об руку, бок о бок. Доктор был чуть-чуть выше меня ростом, солиднее по комплекции и, вероятно, старше по возрасту.

– Обедали?– поинтересовался он.

– Нет.