Читаем Глубокая печаль полностью

Эта женщина считала, что любовь и только любовь является неподвластной нам и непреодолимой силой. Неподвластная сила… Насколько же она тогда непреодолима? Это то, что не под силу человеку, то, что невозможно запретить общественными нормами, то, куда не может вторгнуться политическая власть. То самое, что заставляет петь всеми фибрами нашей души. Прекрасная свобода.

Становимся ли мы сильнее, когда чувствуем на себе ее воздействие, разрушающее установленные нормы, которые мы обещали друг другу соблюдать? Или, наоборот, любовь делает нас слабее?

Словно поспорив сама с собой, я решила проверить это и украдкой стала наблюдать за душевными муками женщины.

Именно сила любви не позволяла моей героине отказаться от своего существования. И, кто знает, уничижит ли это великое чувство моя скромная попытка описать его на словах. Я лишь писала о ней, не испытывая чувства по-настоящему, – так я пыталась хотя бы на шаг приблизиться к ней. Нет, даже не так. Это была всего лишь жалкая попытка. Я не сумела понять то, что казалось таким ясным, как прозрачная вода. Оно осталось для меня недоступным, поэтому я восхищаюсь теми, кто проникает в глубины жизни, чего бы им это ни стоило.

Та женщина, какими-то судьбами оказавшаяся на обочине жизни, увидела любовь, но только со спины, и, увы, стала ее пленницей.

Иногда незнакомка, живущая во мне, что-то шьет. А я сижу рядом и… Да-да, давайте поговорим о ее шее, об этой простой, скрывающей грусть линии, в которой я иногда вижу будущее человека. Этот изгиб становится центральным в силуэте человека со спины.

Кто знает, может, когда эта женщина склоняет голову в одиночестве, и ее судьба делает это вместе с ней. А когда поднимает, то и судьба воспаряет ввысь. В полутьме снова и снова линия шеи вытягивается, может, так незнакомка хочет, чтобы и жизнь ее озарилась светом? А что происходит между моментом склонения и поднятия головы? Между наступлением и отступлением, и что активнее и действеннее из них? Кажется, вот-вот счастье станет твоим, но упускаешь его. Кажется, что ты можешь сделать шаг вперед, но отступаешь. Как же это утомительно! Пальцем я вырисовываю линию шеи этой женщины.

Линия шеи своей четкостью и изяществом похожа на птицу, парящую птицу. Ее полет прекрасен. Но почему же эта красота вызывает тревожное чувство? Почему все красивое так непостоянно? И тут мне показалось, что похожая на птицу линия шеи, позабыв, что соединяет голову с телом, вот-вот взлетит. Но что произойдет, если так и случится? Моя героиня сейчас варит рис, скоро она вытрет руки, и, мне кажется, четкая линия ее длинной шеи сразу вытянется.

Людей привлекает такой изгиб, они с замиранием сердца заглядываются на женщину с такой изящной линией шеи. Но все дело в том, что эта линия им видна только со спины. Сколько бы они ни смотрели, затаив дыхание, на незнакомку, они будут видеть ее только со спины, стоя позади. И в таком положении будут протекать любовные отношения людей, смотрящих в разные стороны. А ведь любовь, следуя наклону шеи, направляет жизнь этой женщины. Вот так она иногда видится мне.

Но есть и здоровая, элегантно возвышающаяся линия, которая вырисовывает плавный силуэт горного хребта, подножие которого устлано мягким пухом. Женщина с такой линией шеи, когда солнце начинает садиться, берет корзинку и идет на рынок за свежими листьями салата, а потом перебирает сочный сельдерей. На кухонной полке у нее рядом стоят баночки со специями: семя молотого кунжута и молотый чеснок. Она тонко нарезает зеленый лук – и все это так живо и прекрасно. На рисовой воде женщина приготовит еще и омлет, замешенный на соленой икре минтая. А когда солнце сядет, она, счастливая, с раскрасневшимся лицом от всевозможных дел, включит в гостиной свет, и сквозь шторы в самых дальних переулках будет еще долго слышен ее радостный смех.

Когда мы вынуждены влачить свое жалкое существование, не значит ли это, что мы попросту убиваем время? Да и само существование, в какой-то степени, не фатально ли? Мы ведь не выбираем, в какой стране, у каких родителей родиться, мы не можем жить так, как хочется, – нам как будто все время кто-то диктует эту жизнь.

Так и я, взращивая свою героиню, очень хотела, чтобы она выдержала такое существование и выжила. Но вот однажды увидела, как она пришивала пуговицу к блузке. Увидела ее склоненную шею, разглядела текущий под белой кожей внутренний мир – мир беспощадного разрушения, который неподвластен ей самой.

Если бы только она не погрузилась с головой в эту непреодолимую силу, если бы только знала, как надо совмещать безразличие и привязанность, она смогла бы все это пережить. Но, видимо, этой женщине, родившейся с печатью грусти на изгибе шеи, не суждено обмануть судьбу.

Наблюдая за временем, которое, раскинув свои сети, витало, словно горячий, душный воздух над существованием моей героини, я проснулась однажды на рассвете, взяла томик стихов чернокожего поэта Ленгстона Хьюза и прочитала стихотворение, написанное в джазовом стиле: