Читаем Глубина полностью

Спустя какое-то время военным ещё выше подняли зарплату. И это повышение превратилось в инструмент управления. На любой неудобный вопрос, опасное предположение, неверное возражение, был один ответ: «Вам тут платят бешеные деньги. Служите, а не разговаривайте». И все притихли. Будто кто-то взял и одним махом в кулак сгрёб всю жизненную силу военных, где бы она не находилась. Получился достаточно грамотный ход, подчинивший себе всю силу милитаристического государства. Да только не учли одного – для того, чтобы предприятие ждал успех, нужны люди, бесконечно преданные делу, влюблённые в него, а во главу стола поставили деньги, смахнув все возможные ценности. Насколько всё это понятно? Может быть, мне и не хотелось, чтобы кто-то другой понял, что происходит.

Сегодня мне рассказали историю в курилке, как раз на тему высокой заработной платы. Все эти слова, падающие и бьющиеся в курилке, уносятся через фильтры по магистралям в буферные ёмкости и выбрасываются за борт. Какие-то слова и предложения остаются в памяти, а в воздухе даже не витает хотя бы малейшее напоминание. Так вот. Троих обволакивало дымом, когда я услышал эту историю.

– Ему прямо на построении в понедельник сказали, чтобы он служил молча. Типа, нравится зарплата? Место хорошее? Вот и служите, а не возмущайтесь! И начиналось с чего? – говорящий сидел рядом со мной, ёрзая на месте. – Этот капитан-лейтенант заметил, что мусор в подъезде никто не убирает уже какой день, а может и неделю, не в этом суть. Он посмотрел в квитке, который приходит на оплату коммунальных услуг, что он оплачивает уборку подъезда. Честно так оплачивает, из месяца в месяц, из года в год. И он решил, что будет справедливо пожаловаться в администрацию города. Написал жалобу, претензию, или как-то там ещё. И что же стало итогом? Утреннее построение, на котором командование ему дало ясно понять, что он может и сам мусор вынести, а не искать справедливости, зарплата позволяет ему и за коммунальные услуги заплатить, и самому мусор в подъезде убрать. Не обломится российский офицер.

– Ха! Это что-то новое! – третий сидел напротив нас с широченной улыбкой на лице во время всего разговора.

– Вот так просто затыкают рты нам зарплатой, – рассказчик глубоко затянулся. – Подводников крутят, как хотят. Мы в Обнинск как-то ехали, на поезде, в купе. Так проводники в вагоне, когда узнали, что полный вагон военных будет, убрали ковры, форму сняли. Ко всему прочему ходила какая-то мадам в леопардовой заношенной кофте, приказывая всем купить у неё печенье, а если кто-то не хотел, она грозила, что всё расскажет начальству.

– Ха! Вот это номер! – с лица третьего улыбка не сходила, а мне все эти истории казались сном, хотя я понимал, что они реальны, как этот дым, обнимающий нас братскими объятиями в курилке.

– Да уж, времена с низкой зарплатой были лучше, – рассказывающего, кстати, зовут Дима, он служит лет что-то около пятнадцати, акустиком. – Экипаж был, как экипаж, как семья, были какие-то ценности, традиции, понятия, в конце концов. Подводников уважали. А сейчас? Непонятная каста в городе Гаджиево, получающая типа бешеные бабки, неспособная к достойной жизни. Раньше точно было лучше. Никто не хотел купить машину круче, чем у соседа по площадке, никто не хотел жене сиськи вставить, губы ей надуть, разодеть, как куклу из московского магазина. Никто не зажирался. Теперь же всё и всем мало, подавай всего разного, да побольше.

Мы и правда зажрались. Как дымом сейчас пропитывалась моя корабельная одежда, так и порабощала нас власть денег. Мы стали жить лучше, качественнее, но мы всё равно недовольны. Или недовольны некоторые? Так же всегда – чем больше мы получаем, тем больше нам хочется. Лопаты недостаточно, надо пригонять экскаватор. И рыть, рыть, сгребать всё в огромные кучи, чтобы была самой высокой, самой недоступной, самой-пресамой. Но что в итоге? Мы просто копаемся в грязи из ложных ценностей, в которые поверили, когда закончился голод.

Из курилки мы вышли почти одновременно, по очереди, не пуская настырный дым в отсек. Очень легко и незаметно можно угореть от продуктов горения, а мы в свои лёгкие добровольно пускаем все эти продукты, загоняем дым, ведь он не прочь, как коварный мошенник, который может вынести все ценности из квартиры, улыбаясь в лицо. Не курить тоже не можем, потому что появляется хоть какое-то занятие в эти застывшие дни. Мы убиваем время, одновременно убивая медленно себя, под дым сигарет рассказывая друг другу истории – прожитые, услышанные, подслушанные, додуманные, придуманные, вспомненные, нужные и ненужные. Больше в этих стальных стенах ничего не остаётся, кроме как убивать это самое время, да оно само и не против, потому что устаёт от своих же медленных действий.