Читаем Глазами альбатроса полностью

Я узнаю от коллег, что за ночь бонинский тайфунник способен вырыть нору глубиной в полметра, что ему требуется пять дней для ее полного завершения, что внутри он устраивает гнездо из травинок, куда откладывает всего одно яйцо. Но зачем он ее роет? От чего прячется? От палящего солнца? Или от хищных птиц? Исследования показали, что у тех видов буревестников, которые строят гнезда под землей, птенцы выживают чаще и главную роль в этом, похоже, играет тень. Рождественские буревестники не роют нор и встречаются гораздо реже. Не от того ли бонинские тайфунники столь многочисленны, что устраивают гнезда под землей? Но чем тогда объяснить миллионы темных крачек, которые гнездятся на поверхности?

Небо гудит птицами. Тайфунники, крачки, альбатросы, фрегаты, кланяющиеся крачки… Они частенько проносятся со свистом над самой головой. И если в центре острова они кружат плотными облаками, то ближе к его дальней оконечности небо просто кипит ими. Посреди морских просторов шелест крыльев дарит ощущение абсолютной гармонии с миром, согревающей безмятежности от активного и шумного присутствия множества теплокровных компаньонов.

После захода солнца мы возвращаемся к нашей кухне-палатке. Остальные уже беседуют внутри. Расс, который увлекается игрой на саксофоне, включает запись Пола Дезмонда. Его легкую, как перышко, манеру исполнения не спутаешь ни с чем. Звучит следующий трек: на этот раз Дезмонд исполняет композицию на мотив песни Джони Митчелл «Song to a Seagull»[20] – прекрасное завершение вечера.

Устроившись на стуле перед палаткой, я слушаю лучшее в исполнении человека и любуюсь лучшим в исполнении природы. А еще я вдыхаю запахи – океана и готовящегося ужина. Когда по моей щеке пробегает легкое дуновение, меня охватывает вихрь чувств.

В такую ночь хорошо лечь пораньше. Тайфунники приземляются среди палаток, жалобно попискивая и скрипя, как трущиеся друг о друга воздушные шары. Альбатросы мычат и щелкают клювами. Темные крачки создают не меньше шума, чем полный стадион скандирующих фанатов. Но эти непрекращающиеся звуки лишены монотонности. Они пульсируют и вибрируют, набегая с порывами ветра. В голове от усталости пусто, я лежу на топчане, сердцем внимая классической музыке природы. Здесь, будто в сочинении композитора-минималиста, который намеренно ограничил себя определенным набором нот, присутствует всего несколько вариантов звуков: птицы, ветер, волны и изредка храп. Но в отличие от всего остального птицы не смолкают тут никогда. Их голоса могут меняться в зависимости от сезона, различаться интенсивностью и высотой по мере чередования видов и становиться тише в течение дня или года. Но вот уже миллионы лет над этим островом ни днем, ни ночью не смолкает хор птичьих голосов. Ночью их щебет то будит меня, то снова убаюкивает – перенося из сказочных снов в сонную сказку, в мир, полный звуков и жизни.

После глубокого лазурного сна я просыпаюсь в синеватой дымке голубоглазой зари. Это утро прекрасно подходит для ознакомительной прогулки: солнце еще достаточно низко, и воздух не успел раскалиться.

На острове произрастает несколько кустарников, включая аборигенную для этих мест сцеволу шелковистую (Scaevola sericea) с розетками ярко-зеленых листьев, на которой любят устраивать гнезда фрегаты и красноногие олуши. Одна из олуш пытается выхватить у фрегата непомерно большую палку, которую он несет к себе в гнездо. Но тот решительно вцепился в нее, и, занимаясь чем-то вроде перетягивания каната, обе птицы теряют высоту. Врезавшись в куст, фрегат уступает, и олуша плюхается на землю со своим призом. Исход схватки выглядит справедливым, если вспомнить, как часто фрегаты воруют еду у олуш. Получив по заслугам, обворованный фрегат лежит на спине с распростертыми крыльями. Лапы у него мало на что годны, и встать ему будет нелегко, что уж говорить о преследовании противника, который давно скрылся из виду с драгоценной веткой. Чтобы как-то реабилитировать себя, фрегат улетает и вскоре возвращается с отличным завитком лозы для внутреннего убранства гнезда.