Читаем Гитлер и его бог полностью

В предисловии к биографии Гитлера Ян Кершоу безапелляционно пишет: «Если мы назовем Гитлера злым, это может доставить моральное удовлетворение, и это может быть правдой, но это ничего не объясняет»¹⁶⁴. Это заявление демонстрирует, что в западном сознании нет никакой ясности в вопросе о том, что такое зло. Кершоу, уважаемый историк, кажется, чувствовал себя обязанным следовать новейшей и доминировавшей в то время среди историков тенденции, которая в значительной степени опиралась на французский структурализм, в некоторых своих разновидностях известный как функционализм. Структурализм понимает личность и историческое событие как результат переплетения неких глубоко лежащих структур. В результате индивид как таковой практически исчезает. Переплетающиеся нити этих структур предопределяют событие, а заодно и личности, которые являются его участниками, точно так же, как структуры человеческого тела обуславливают дифференциацию и функции клеток, составляющих различные ткани. Итоговое заключение состоит в том, что объяснять нечего: вещи таковы, каковы они есть.

Философская мода приходит и уходит; как и любая другая мода она какое-то время парит в восходящих потоках популярности, а потом лежит сдувшись на обочине дороги. Объяснение, которое давал феномену Гитлера Карл Густав Юнг за шестьдесят лет до Кершоу, имеет существенные отличия. «Гитлер принадлежит к категории истинно мистических шаманов. Власть Гитлера имеет не политическую, а магическую природу», – говорил он. Согласно Юнгу, секрет Гитлера был в том, что он позволял подсознанию управлять своим поведением. Он был подобен человеку, который внимательно прислушивается к советам загадочного шепчущего голоса и «затем следует им. В нашем случае, даже если подсознание порой и связывается с нами во сне, у нас слишком много разума, слишком много мозга для того, чтобы ему подчиняться, – Гитлер же слышит и подчиняется. Истинный лидер всегда ведом»¹⁶⁵.

Неужели мы должны отмести столько свидетельств честных и умных людей лишь потому, что они не вписываются в построенные постфактум теории, в которых «слишком много мозга», или потому, что в современных религиозных или философских интерпретациях мира для них нет места? «Гитлер отдался силам, которые влекли его, – силам темного и разрушительного насилия, – пишет Раушнинг. – И когда он все еще думал, что у него есть свобода выбора, он уже сдался во власть того вида магии, который мы с серьезными основаниями, а не метафорически можем назвать магией демонической. И вместо человека, который, шаг за шагом поднимаясь все выше, избавляется от остатков темного прошлого и становится все чище, перед нами предстает существо все более одержимое, с каждым шагом все более связанное, зависимое, бессильное, жертва сил, которые держат его в своей власти и более не отпускают… Он выбрал легкий путь; он позволил себе сползать вниз; он отдался во власть сил, влекущих его в преисподнюю»¹⁶⁶.

Другим хорошо образованным наблюдателем, видевшим Гитлера вблизи, был французский посол Андре Франсуа-Понсе. Последнюю главу своих посольских воспоминаний о пребывании в Германии он озаглавил «Hitler, le possédé» («Гитлер, одержимый»). Здесь мы находим еще одно описание контраста между Гитлером в «нейтральном» состоянии и тем же самым человеком, когда он был «экзальтирован». «В начале беседы он словно не слушал или не понимал вас; он был индифферентным и, так сказать, аморфным. Виден был лишь человек, часами погруженный в какое-то странное созерцание… И вдруг – словно нажали на какую-то кнопку – он начинает стремительную речь, говорит высоким голосом, страстно, неистово. Своим скрипучим голосом с раскатывающимися “р” он выкрикивает аргументы; они следуют один за другим, все быстрее, все многочисленнее… Он кричит, гремит, словно обращаясь к тысячной толпе. Проснулся оратор, великий оратор римской традиции, трибун… И вдруг поток прекращается. Гитлер погружается в молчание. Он кажется истощенным, словно у него кончились батарейки. Он вновь рассеян и инертен». Франсуа-Понсе также пишет, что люди из окружения Гитлера говорили о случавшихся с ним кризисах, «которые начинались демонстрацией потрясающей силы и завершались жалобными стонами раненого животного… Очевидно одно: он не был нормален. Он был психически нездоровым человеком, почти помешанным, персонажем из “Бесов” Достоевского»¹⁶⁷.