Читаем Гигиена убийцы полностью

– Именно потому, что ваше творчество непредсказуемо, я и употребляю слово «разумеется».

– Только не надо софизмов, пожалуйста.

– Абсолютный рекорд по женским образам удерживает «Поруганная честь между мировыми войнами» – в этом романе действуют двадцать три женщины.

– Это легко объяснимо.

– Сорок шесть минус двадцать три – двадцать три. Остается тринадцать романов и двадцать три женщины.

– Статистика – великая вещь.

– Четыре ваших романа моногинны – позволю себе столь несуразный неологизм.

– А почему, собственно, вы себе позволяете?

– Это «Молитва со взломом», «Сауна и другие радости плоти», «Проза эпиляции» и «Приказать недолго жить».

– Что же мы имеем в остатке?

– Девять романов и девятнадцать женщин.

– Как насчет распределения?

– «Гадкие люди» – три женщины. Все остальные романы, с позволения сказать, дигинны: «Безболезненная асфиксия», «Интимный беспорядок», «Urbi et Orbi», «Рабыни оазиса», «Мембраны», «Три будуара», «Сопутствующая благодать» – одного не хватает.

– Нет, вы назвали все.

– Вы так думаете?

– Да, урок вы выучили на «отлично».

– Я уверена, что пропустила один. Давайте повторим весь список с самого начала.

– Ох, нет, только не это!

– Придется, иначе вся моя статистика пойдет насмарку.

– Вам ничего за это не будет, обещаю.

– Что ж, ладно, повторю. У вас найдется листок бумаги и карандаш?

– Я же сказал вам: не надо! Вы меня достали этим перечислением!

– Так избавьте меня от этой необходимости – скажите недостающее название.

– Да мне-то откуда знать? Я забыл половину из тех, что вы перечислили.

– Вы не помните своих книг?

– Естественно. Когда вам будет восемьдесят три года, вы меня поймете.

– Все же у вас есть романы, которые вы не могли забыть.

– Наверно, есть, но какие именно?

– Это не мне вам указывать.

– Как жаль. Ваши оценки так меня забавляют.

– Я счастлива. А теперь помолчите, пожалуйста, не сбивайте меня. Итак, «Апология диспепсии» – это раз, «Растворитель»…

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– …это два, «Перлы для побоища» – три.

– Вы не дадите мне беруши?

– Вы не скажете мне недостающее название?

– Нет.

– На нет и суда нет. «Будда в стакане воды» – четыре. «Преступление против уродства» – пять.

– Сто шестьдесят пять. Двадцать восемь. Три тысячи девятьсот двадцать пять. Четыреста двадцать четыре.

– Вам меня не сбить. «Все идут ко дну» – шесть. «Смерть и ни слова больше» – семь.

– Хотите карамельку?

– Нет. «Покер, женщина и другие» – восемь. «Поруганная честь между мировыми войнами» – девять.

– Хотите стаканчик «Александра»?

– Замолчите. «Молитва со взломом» – десять.

– Блюдете фигуру, да? Я так и знал. Вам не кажется, что вы и без того тощая?

– «Сауна и другие радости плоти» – одиннадцать.

– Я ожидал подобного ответа.

– «Проза эпиляции» – двенадцать.

– Надо же, с ума сойти, вы перечисляете точно в том же порядке, что и в первый раз.

– Вот видите, у вас прекрасная память. «Приказать недолго жить» – тринадцать.

– Не надо преувеличивать. Но почему в таком порядке, а не в хронологическом?

– Вы даже в хронологическом порядке помните? «Гадкие люди» – четырнадцать. «Безболезненная асфиксия» – пятнадцать.

– Сделайте милость, прекратите.

– При одном условии: скажите сами недостающее название. С такой отличной памятью вы не могли его забыть.

– И все-таки забыл. У склероза свои причуды.

– «Интимный беспорядок» – шестнадцать.

– Долго это будет продолжаться?

– Сколько потребуется, чтобы освежить вашу память.

– Мою? Я не ослышался, вы сказали «мою» память?

– Именно так.

– Как прикажете это понимать – вы сами помните этот злополучный роман?

– Как я могла его забыть?

– Но почему же вы не скажете название сами?

– Хочу услышать его от вас.

– Повторяю вам: я не помню.

– Я вам не верю. Вы могли забыть все остальные, но этот – нет.

– И чем он так замечателен?

– Вы это знаете не хуже меня.

– Нет. Я гений, не знающий себе цены.

– Не смешите меня.

– Послушайте, будь этот роман и вправду знаменит, я бы о нем слышал. Однако что-то никто его не упоминал. Когда заходит речь о моем творчестве, всегда приводят одни и те же четыре названия.

– Вы сами прекрасно знаете, что это ничего не значит.

– А, понятно. Мадемуазель – снобка. Так и вижу вас в гостиной: «Ах-ах, вы читали Пруста? Нет, что вы, „В поисках…“, это пошло. Я имею в виду его статью, напечатанную в „Фигаро“ в тысяча девятьсот четвертом году…»

– Ладно, допустим, я снобка. Недостающее название, прошу вас.

– Зря просите.

– Вы подтверждаете мои предположения.

– Ваши предположения? Скажите на милость!

– Раз вы не хотите мне помочь, придется начать сначала – я не помню, на чем остановилась.

– Зачем вы долдоните этот перечень, если прекрасно знаете недостающее название?

– Увы, боюсь, я опять его забыла. «Апология диспепсии» – это раз.

– Еще одно слово, и я вас задушу, не смотрите, что я немощный старик.

– Задушите? Выбор глагола, мне кажется, говорит сам за себя.

– А вы бы предпочли, чтобы я вас пристукнул?

– На этот раз, дорогой господин Тах, вам не удастся уклониться от темы. Поговорим об удушении.

– Что, я написал книгу с таким названием?

– Не совсем.