Читаем Гигиена убийцы полностью

– Смутить меня! Ай-ай-ай, детка, мое уважение к вам упало ниже нулевой отметки. Смутить меня! Вы могли бы, конечно, выразиться и хуже, сказать просто «смутить» – и точка. Из какой бишь эпохи употребление этого глагола как непереходного? Из мая шестьдесят восьмого? Меня бы это не удивило, от него так и шибает доморощенным коктейлем Молотова, доморощенной баррикадой, доморощенной революцией для сытых студентиков, доморощенной зарей нового дня для папенькиных сынков. Желание «смутить», то есть «посеять смуту», закомпостировать мозги – и никаких прямых дополнений, звучит по-книжному, да и куда как удобней, потому что, в сущности, позволяет не формулировать то, что сформулировать бы затруднились.

– Ну и зачем вы сотрясаете воздух? Я-то ведь употребила прямое дополнение: «смутить вас», сказала я.

– Да уж. Немногим лучше. Вам, детка, самое место в учреждении социальной помощи. Самое смешное – что эти желающие смутить еще и гордятся собой: они говорят с вами так самодовольно, прямо тебе мессии в процессе развития. Миссия у них еще та, доложу я вам! Ну что ж, валяйте, компостируйте мне мозги, смущайте меня, посмеемся.

– Поразительно, но я вас уже развлекла.

– Я – благодарная публика. Продолжайте.

– Ладно. Если я не ослышалась, вам нечего мне сказать. Я не могу ответить тем же.

– Постойте, я сам угадаю. Что имеет мне сказать заурядная бабенка вроде вас? Что я в своем творчестве не восславил женщину? Что без женщины мужчине не раскрыть свои таланты?

– Мимо.

– Тогда вы, наверно, хотите узнать, кто ведет у меня хозяйство?

– Почему бы нет? Может, на эту тему вы скажете наконец что-то интересное.

– Вот-вот, шпильки – оружие слабаков. Что ж, да будет вам известно, одна особа, уроженка Португалии, еженедельно по четвергам делает в квартире уборку и забирает грязное белье. Вот вам женщина, у которой, по крайней мере, достойная работа.

– В вашем мировоззрении место женщины дома с веником и тряпкой?

– В моем мировоззрении женщина вообще не существует.

– Час от часу не легче. Верно, Нобелевский комитет в полном составе перегрелся на солнце в тот день, когда присудил вам премию.

– Вот тут мы с вами согласны. Эта премия – величайшее в мире недоразумение. Удостоить меня этой награды в области литературы – все равно что присудить Нобелевскую премию мира Саддаму Хуссейну.

– Вы себе льстите. До лавров Саддама вам далеко.

– Естественно, меня ведь не читают. Если б читали, я принес бы куда больше вреда, а стало быть, затмил бы его.

– Да, но что поделаешь, не читают вас. Как вы объясните этот всеобщий бойкот ваших книг?

– Инстинкт самосохранения. Иммунный рефлекс.

– Вы умеете находить лестные для вас объяснения. А вам не приходило в голову, что вас не читают просто-напросто потому, что это скучно?

– Скучно? Какой прелестный эвфемизм! Скажите уж сразу, что мои книги дерьмо!

– Не вижу необходимости употреблять ненормативную лексику. И не уклоняйтесь, пожалуйста, от вопроса, господин Тах.

– Скучен ли я? Извольте, я дам вам самый что ни на есть чистосердечный ответ: понятия не имею. Из всех жителей нашей планеты я здесь наименее объективный судья. Кант наверняка считал «Критику чистого разума» увлекательнейшей книгой, и в этом нет его вины: он ведь корпел над ней всю жизнь. Поэтому я вынужден переадресовать вам, мадемуазель, ваш вопрос ребром: скажите, я скучен? Как бы вы ни были глупы, ваш ответ представляет больше интереса, чем мой, – даже если вы меня не читали, в чем я не сомневаюсь.

– Вот и ошибаетесь. Перед вами один из редких человеческих экземпляров, одолевший ваше полное собрание сочинений, все двадцать два тома, не пропустив ни строчки.

У толстяка отвисла челюсть на целых сорок секунд.

– Браво. Мне нравятся люди, умеющие так беззастенчиво лгать.

– Сожалею, но это правда. Я читала все ваши книги.

– Под дулом пистолета?

– По доброй воле – нет, вернее сказать, по собственному желанию.

– Не может быть. Если бы вы читали все мои книги, то были бы не такой.

– Какая же я, по-вашему?

– По-моему – заурядная пустая бабенка.

– Вы беретесь утверждать, будто видите насквозь, что происходит в голове у заурядной пустой бабенки?

– Как, в ней что-то происходит, в вашей голове? Tota mulier in utero.[5]

– Увы, я вас не животом читала. Так что не обессудьте, придется вам переварить мое мнение.

– Валяйте, посмотрим, что вы гордо именуете «мнением».

– Для начала отвечу на ваш первый вопрос: мне ни секунды не было скучно за чтением ваших двадцати двух романов.

– Странное дело. Я-то думал, что это смертная скука – читать, не понимая.

– А писать, не понимая, – скучно?

– Вы намекаете, что я не понимаю моих собственных книг?