Прежде чем увезти Мопассана в Париж, друзья попытались пробудить в его угасшей памяти, в его разрушенном мозгу последний свет. Все знали с какой страстью он любил свою яхту «Бель-Ами», услужливую спутницу его скитаний: быть может, вид яхты вернет его на некоторое время к действительности, быть может, заставит его сказать хоть несколько связных слов? Его повели на берег.

««Бель-Ами» тихо покачивалась на волнах… Синее небо, прозрачный воздух, изящный профиль любимой яхты, — все, казалось, несколько успокоило его. Взгляд его сделался кротким… Он долго грустным и нежным взглядом смотрел на яхту… Шевелил губами, но из его уст не вырвалось ни звука. Его увели. Он несколько раз оборачивался, чтобы еще взглянуть на «Бель-Ами»[453].

То было последнее прощание с жизнью, с могучей и дикой жизнью, которой он хотел овладеть и которую хотел победить чересчур пылким объятьем; все, что он любил, острые и тонкие наслаждения, исчерпанные им, желания, убийственные страсти — все угасало в нем медленно, среди молчания и мрака. Мертвая тишина небытия окутал а его… Уже давно каким-то грустным предчувствием предвкусил он его сладость, когда написал:

«Ах, счастливы только безумные, так как они утратили чувство действительности».

VI

Известно, какой была его ужасная агония, длившаяся восемнадцать месяцев. Были отобраны воспоминания слуги, ухаживавшего за Мопассаном в лечебнице Бланша, впечатления друзей, навещавших его в больнице; не раз воспроизводилось то, что можно было напечатать из наблюдений его врачей[454].

Впрочем, ясность в этом вопросе появилась лишь после смерти Мопассана. С минуты покушения на самоубийство, получившей огласку, мало-помалу воцарилось молчание вокруг человека, ставшего теперь пациентом психиатрической лечебницы. Кружок друзей передавал друг другу сведения, за которыми кто-нибудь из них ходил в лечебницу Бланш. Эдмон де Гонкур тщательно заносит их в свой дневник и несколько торжествующим и соболезнующим тоном отмечает успехи безумия; сквозь строки угадывается месть писателя более счастливому сопернику, месть литературного аристократа просто писателю. Особенно характерна следующая заметка:

«Четверг 24 января 1892 г. — Одна газета всерьез упрекает меня в недостатке чувствительности, в виду того, что я еще жив, или, по крайней мере, если я жив, то в том, что я не сошел с ума, как Мопассан»[455].

Далее, с обескураживающей точностью воспроизводит он все подробности, которые передавались ему врачами о состоянии Мопассана: всего чаще собирал он их в салоне принцессы Матильды.

«Среда, 3 февраля. — Сегодня вечером у принцессы получены дурные вести о Мопассане. По-прежнему думает, что его посолили. — Уныние и возбужденность. — Считает себя объектом преследования со стороны врачей, поджидающих его в коридоре, чтобы впрыснуть ему морфий, капельки которого производят у него в мозгу дырки. — Упорная мысль о том, что его обкрадывают, что слуга украл у него шесть тысяч франков — шесть тысяч франков, которые через несколько дней превращаются в шестьдесят тысяч франков.