Этим надеждам и проектам не суждено было осуществиться. Болезнь проявилась решительным образом в последние два месяца 1891 года, и печальный финал был близок. Копии писем Мопассана позволяют нам проследить и на почерке беспорядочность его мыслей; фразы часто неясны, перечеркнуты; иные слова повторены или поправлены по нескольку раз; Мопассан пишет revierai вместо reviendrai, Darchoin вместо Dorchain, lide вместо lire, touches вместо douches, во время письма он пропускает целые слова, — волнение опережает движения его руки, — и потом он вписывает их на полях, кое-как; в конце письма от 26-го декабря он пишет: «Жму вам сердечно» (sic), а в конце его известного последнего письма: «C’est un adieu que vous envoie» (sic).

V

В ноябре 1891 года Мопассан понял, что все кончено. Друзьям, с которыми он виделся в это время, он делал намеки, что впредь ничто не обманет его и что у него хватит сил по крайней мере освободиться самому. Один приятель обедал у него на яхте совсем по-домашнему, в старой ниццкой гавани: Мопассан ничего не ел и говорил о микробах. Он провожал друга в звездную ночь на дороге в Болье и, прощаясь с ним, грустно сказал: «Мне недолго осталось жить… я хотел бы не страдать»[441]. Другому, после грустных признаний по поводу своего здоровья, он сказал просто: «Прощай! До свидания! Нет, прощай!» И с каким-то стоическим пафосом добавил: «Решение принято. Я не буду тянуть. Я не хочу пережить себя. Я вступил в литературную жизнь, как метеор, и исчезну из нее, как молния»[442].

В подобном заявлении мы находим следы того возбуждения, той мании величия, несколько примеров которой мы приводили выше: как раз в это время доктора, лечившие Мопассана, начали отмечать невероятное преувеличение в его рассказах. Обнаруживается и другой симптом, для широкого круга малоизвестный: Мопассан, религиозный индифферентизм которого был всегда непоколебим, испытывает нечто вроде морального отчаянья и ищет убежища в вере: «Подражание Христу» делается его настольной книгой. Религиозные искания его известны нам благодаря воспоминаниям Поля Бурже и Шарля Лапьера.

Когда решение было принято, Мопассан нашел в себе силы сделать последние распоряжения. Он пишет своему поверенному 5 декабря: «Я настолько болен, что боюсь не прожить и нескольких дней»[443].

Тому же лицу за четыре дня до самоубийства он пишет: «Я чувствую себя все хуже и хуже, не могу есть, голова моя объята безумием… Я умираю. Я думаю, что умру через два дня»[444]. Он посылает ему свое завещание, а несколько дней спустя — свод законов; затем приходит в себя: требует, чтобы завещание осталось у нотариуса в Канне, у которого находятся все семейные документы, касающиеся наследства; просит своего парижского поверенного вступить в переговоры с каннским нотариусом. Это его последние слова, и записка оканчивается фразой: «Прощальный привет шлю».

С той минуты предчувствие катастрофы стало особенно грозным; судя по тем подробностям, которые мы только что привели, Мопассан намеренно подготавливал ужасный конец. Несчастье случилось 1 января 1892 года.

Накануне Рождества он обещал матери приехать Ниццу обедать и встречать сочельник на вилле Равенэль. В ту минуту он казался довольно спокойным и весело говорил о своих планах на будущее; незадолго до этого он просил мать перечитать для него романы Тургенева и сделать ему их краткое изложение для статьи о Тургеневе, которую он в то время готовил.

Вдруг он переменил свое намерение: он не поедет в Ниццу на Рождество, как собирался. Он пообедал в сочельник на островах Св. Магдалины в обществе двух дам, сестер, одна из которых занимала большое место в его жизни; дамы на другой же день уехали в Париж, после этого необычайного прощания навсегда. Близким друзьям Ги те женщины были знакомы, и поэтому ясно, сколь трагичной должна была быть та последняя встреча[445]. Мопассан вернулся в Канн. Чтобы вознаградить мать за неисполненное обещание быть у нее в сочельник, он обещает провести с нею последний вечер старого и первый день нового года. Но 1 января, почувствовав себя плохо, он отказывается от этого намерения. Быть может, он хотел избежать мучительной боли осознания разлуки; быть может, мужество покинуло его в последнюю минуту, и он не довел до конца своего решения, боясь слабости. Меж тем, по просьбе слуги, стремившегося вырвать его из круга мучительного одиночества (слуга надеялся, что поездка развлечет и успокоит его), он решает ехать в Ниццу. Здесь следует предоставить слово госпоже де Мопассан, рассказавшей нам об этом печальном свидании: