Читаем Ги де Мопассан полностью

«Я сама, — говорит она, — кормила моего сына Ги и никому не позволю присвоить себе это звание. Я не думаю, в самом деле, чтобы чужая женщина могла бы воспользоваться этим правом вследствие того, что четыре или пять дней кормила мое дитя. Я гостила в Фекане у моей матери, как вдруг почувствовала легкое нездоровье. Тут-то и была приглашена дочь соседа-фермера для оказания мне помощи: вот и вся правда…»[29]

Как ни незначителен этот факт, но он любопытен, и его стоило рассказать, ибо он чудесно воспроизводит ярую непримиримость этой материнской любви. Г-жа де Мопассан, ревниво оберегавшая честь вскормления самой своего сына, не позволяла также ни одному чужому человеку воспитывать его или обучать; она хотела быть первой в пробуждении его фантазии и в формировании его вкуса. Ее рассудительность, интеллект и классическое образование, полученное благодаря брату, позволили ей направлять и сопровождать полеты молодого ума, с ранних лет наблюдательного, влюбленного в мечту и жадного к жизни сына.

Она любила вспоминать, как в ребенке зародилась любовь к литературе и как она помогала ему своими советами. Она всегда думала, что Ги будет писателем; мальчик очень походил на своего дядю Альфреда, нежного поэта, тонкого литератора, унесенного смертью чересчур рано. Позже Флобер наблюдает и отмечает в Ги, ставшем уже молодым человеком, то же физическое сходство:

«Твой сын, — пишет он госпоже де Мопассан, — так напоминает мне моего бедного Альфреда! Меня это иногда даже пугает, особенно когда он опускает голову, читая стихи».[30]

Госпожа де Мопассан боялась помешать тяге к литературному творчеству, которую она открыла у сына. Она, перенявшая уважение к литературе от своих друзей детства — Гюстава Флобера, Луи Буилье, Альфреда Ле-Пуаттевена, бывшая поверенной их первых грез и первых стихотворений, — наоборот, искренне радовалась тому, что находила в своем ребенке волнения и восторги собственной юности. Она поддерживала его, поощряла стремление к трудной борьбе, в которую ему предстояло вступить, избавила от тех протестов семьи, которые нередко истощают энергию и волю молодых писателей; она посвящала его вначале медленно, руководила им с осторожным вниманием, а позже сделалась чуть ли не его сотрудницей.

Прежде чем научить сына мыслить, она старалась научить его смотреть. Мать была для сына в период его детства тем, чем сделался для него Флобер, когда Мопассан начал писать. Она обращала его мысль и внимание на людей и предметы, устремляла его бродячее воображение к неброским или наоборот, живописным и величественным явлениям, учила понимать и любить природу, показывала изменчивые образы моря и неба, полет чаек над волнами, игру солнечных пятен на скалах или над полями и тысячи других характерных деталей богатой нормандской природы. Она давала почувствовать юному Ги, — что было также и целью уроков Флобера, — что и явления мира, с той минуты как человек воспринимает их, являются уже «пересказанными» — как бы для мечты, которую ему предстоит описать.[31]

Чтобы лучше внушить это сыну на практике, чтобы очутиться с ним на одном уровне и незаметно наблюдать за всеми его впечатлениями, г-жа де Мопассан старалась разделять игры, прогулки и самые безрассудные предприятия молодого Ги. Она любила вспоминать некоторые из этих похождений, в которые они пускались, оба одинаково неустрашимые, одинаково неосторожные. Однажды они гуляли по морскому берегу в Этрета, забыв о приливе: волны нахлынули и отрезали им путь к отступлению. Веревка с узлами, служащая для того, чтобы подниматься на скалистый берег высотой в сто метров, не была спущена. Тогда они решили карабкаться. Но куски камня, отрываясь, грозят увлечь за собой госпожу де Мопассан; возбужденная опасностью, она следует в этом восхождении за сыном и, наконец, добирается до дома в разорванном платье, с распустившимися волосами: можно подумать, что они спаслись из пропасти…[32]