Читаем Герои умирают полностью

Он выбрал одно из множества окон, представив себе спящих за ним мирных горожан. За изъеденными непогодой ставнями могла жить молодая семья — серьезный медник из кузницы, его молодая красавица жена, зарабатывавшая пару серебряных монет в неделю стиркой, и их любимая шестилетняя дочь. Может быть, завтра у нее день рождения; может быть, как раз сейчас она лежит в постели с открытыми глазами, не дыша, молясь, чтобы ей подарили настоящее платье.

Пробраться внутрь будет несложно. С его волшебной силой Берн мог прямо отсюда допрыгнуть до окна. Косалл мог прорезать в стене дыру. В паху снова потеплело — Берн уже почти наяву видел, как тревожно шевелится во сне жена медника, когда он входит в их комнату. Видел, как медленно потухают глаза медника, как гаснет в них последний отблеск по мере того, как Косалл пьет его жизнь. Он чувствовал, как женское сердце бьется под его грудью, а он овладевает ею в луже крови медника.

А потом будет их дочь, маленькая девочка, так рано и так страшно осиротевшая. Берн видел одобрение на лицах добродетельных горожан, когда он предложит усыновить девочку. Он дворянин, никто не посмеет отказать ему. И девочка будет принадлежать ему, принадлежать всецело, он будет учить ее, совершенствовать ее тело и мозг и, наконец, откроет ей тайну смерти родителей… и ее руки сомкнутся у него на спине, и она зашепчет:

«Я знаю… я всегда знала… я всегда любила тебя, Берн…»

Он усмехнулся и покачал головой. Сегодня он не станет возиться.

Ему хватало того, что он мог бы сделать все задуманное, если б захотел.

Этой ночью он не станет нападать. А как-нибудь в другой раз вполне может решить иначе.

Ему было хорошо, действительно хорошо, впервые с того момента, как он убил двух гладиаторов в Лабиринте. Он чувствовал себя свободным и наполненным светом.

Причиной всему было принятое наконец решение: он не отступит и убьет Кейна. Только теперь он понял, как давил на него приказ Ма'элКота оставить в покое этого ничтожного ублюдка; тяжесть исчезла — и Берн легко вздохнул.

Разумеется, Ма'элКот будет очень зол, особенно поначалу — действительно, кому понравится, если ему не станут повиноваться! — однако потом он простит Берна и даже отблагодарит его.

Так было всегда.

Ма'элКот всегда прощал, принимал и ценил Берна за то, что тот был Берном. Он просил только о том, чтобы Берн был сдержаннее, однако оставался самим собой. В этом и заключалось различие между Ма'элКотом и всеми остальными, кого знал Берн.

Ма'элКот любит его.

Берн потянулся словно кот — суставы затрещали и защелкали. Он улыбнулся луне, поглядел на огромную черную стену, ограждавшую Старый Город. Еще раз вздохнув, побежал по Десятой улице, слушая свист ветра у себя в ушах. В двадцати шагах от гарнизонных конюшен он подпрыгнул, и магическая сила подняла его как раз на их крышу. Затем снова подпрыгнул и приземлился на крышу офицерских казарм, а следующий прыжок помог ему оказаться на верхушке стены. Всего три прыжка — и он уже на уровне десяти человеческих ростов.

Стоя на укреплении, Берн раскинул руки и прокричал со смехом:

— Черт меня побери! Мне нравится быть таким! Пара нервных стражников из Башни, укрепления, защищавшего нижнюю часть острова, нерешительно приблизилась, взяв на изготовку арбалеты.

— Не двигаться! — приказал один из них. — Назовись! В ответ Берн снял с плеча Косалл и положил его на укрепление.

— Я — граф Берн, — объявил он, — а это мой меч. Не трогайте его до тех пор, пока я не вернусь.

С этими словами он вытянул руки и подпрыгнул высоко в воздух. Совершив великолепный прыжок, он полетел вниз, к воде Великого Шамбайгена. Приближаясь к водной поверхности, Берн сконцентрировал свою Силу в руках и почти беззвучно вошел в воду. Камни и грязь на дне реки совсем не волновали его — он целиком отдался воде, позволяя ей смыть дерьмо со своей одежды и унести последние остатки ярости, засевшие в нем.

Дар Ма'элКота поистине был велик. Он не упустил ни одной мелочи. Берн делал все что хотел и когда хотел, и ни у кого не хватало духу сказать ему «нет». Только Ма'элКот мог остановить своего слугу, однако он никогда не делал этого. Он смотрел на поведение Берна, как отец, с гордостью взирающий на юношеские проказы любимого сына, проявляя терпение и изредка чуть-чуть направляя дитя.

Настоящий отец Берна, суровый, аскетичный представитель Монастырей в маленьком южном городке, воспитывал сына железной рукой, как это могут только фанатики. Отец Берна получил назначение в такую глушь благодаря умеренной джантистской фракции, в то время контролируемой Советом Братьев. Его заслали туда, где его экстремистские взгляды не могли осложнить отношений с другими расами.

Отец Берна преследовал главную цель своей жизни: чтобы сын стал его оружием в войне с нелюдями, поэтому с детства тренировал его, лепил из него идеального воина — однако по какой-то необъяснимой причине ни разу не поинтересовался, хочет ли, собственно, сам Берн быть таким вот оружием.

А Берн всегда знал, чего хочет.