Читаем Герой пера полностью

Раненый снова закрыл глаза и лежал неподвижно, как раньше. Доктор подошел к Джен, склонился над нею и тихо прошептал:

– Я могу успокоить вас только тем, что неизбежное совершится почти без страданий. Если вы хотите сообщить ему что-нибудь, поторопитесь!

Беренд ушел к другим раненым. Жестом руки Джен попросила и Аткинса удалиться. Теперь брат и сестра остались одни.

Молодая девушка низко склонилась к изголовью Фридриха. Его лицо приняло обычное выражение, только было усталым и смертельно бледным. Он, по-видимому, действительно не страдал. Джен чувствовала, что, открывая ему тайну, нужно быть осторожной, чтобы слабая нить жизни не порвалась еще быстрее от радости, чем от страдания, но она знала, что сумеет выполнить эту задачу. На свете было лишь одно существо, которое в состоянии было лишить ее обычного самообладания, а теперь, у постели умирающего брата, она могла владеть собою и не хотела, чтобы он ушел в вечность, так и не узнав никого из родных, не видя возле себя близкого человека!..

– Фриц! – тихо прошептала она.

Раненый открыл глаза. На лице его появилось удивленное и довольное выражение; по-видимому, это имя, которое Джен так боялась услышать из уст Вальтера, напомнило ему о чем-то хорошем.

Молодая девушка еще ниже наклонилась к Фридриху и, нежно взяв его за руки, произнесла:

– Вы рассказывали мне в парке о своей юности. Вы совершенно не помните ваших родителей?

Фридрих покачал головой.

– Очень мало. В моей памяти остался большой пароход, я шел туда с отцом, чтобы уплыть в Америку. Вдруг отец выпустил мою руку и послал к матери, которая была впереди. Затем вдруг отец и мать исчезли; я стоял один на какой-то узкой улице, наполненной чужими людьми. Я, должно быть, сильно кричал, плакал и успокоился лишь тогда, когда старый Эрдман взял меня на руки и отнес к своей жене. Вот все, что я помню о своих родителях.

– И вы никогда больше не слыхали о них?

– Никогда! Они верно умерли в Америке или забыли меня. Мною никогда никто не интересовался, за исключением моего господина.

Джен крепче сжала руки Фридриха и возразила:

– Нет, Фриц, ваши родители не забыли вас; они тщетно разыскивали вас и были страшно огорчены, что никак не могут найти. Они готовы были отдать все свое богатство, лишиться всего, что имели, лишь бы увидеть вас, но вы точно в воду канули.

Фридрих разволновался. Он сделал попытку приподняться.

– Вы, может быть, знали моих родителей, мисс? – спросил он, – может быть, вы встречались с ними в Америке?

– Они умерли! – грустно ответила Джен. Голова Фридриха устало опустилась на подушки.

– Я так и думал! – прошептал он.

Джен склонилась так близко к лицу раненого, что он чувствовал ее дыхание на своих щеках, и прошептала:

– Фриц, когда ваша мать шла на пароход, она была не одна: у нее на руках был ребенок. Вы помните этого ребенка?

Слабая, улыбка промелькнула на губах Фридриха.

– Да, это была моя маленькая сестричка, наша Иоганночка. Ей, кажется, было всего несколько месяцев, но я уже успел полюбить ее.

– А эту сестру… – Джен остановилась, так как ее голос прерывался от сдерживаемых слез, – а эту сестру вы хотели бы видеть? Показать тебе ее?

Фридрих ждал с напряженным вниманием. Глаза и голос молодой девушки выдавали ее, и раненый предчувствовал, что последует дальше.

– Мисс… вы…

– Фриц, брат мой! – страстно воскликнула Джен и опустилась на колени, не обращая внимания на свою рану, не чувствуя боли.

Впечатление, которое ее признание произвело на Фридриха, не соответствовало тому, что ожидала девушка. Она боялась волнения Фридриха, а он лежал спокойно и его глаза как-то странно смотрели на Джен; он тихо высвободил свою руку из ее рук и отвернул голову.

– Фриц, – испуганно воскликнула Джен, – ты не рад видеть свою сестру? Или ты, может быть, не веришь моим словам?

Горькое выражение промелькнуло на лице больного.

– Нет, это – не то, – ответил он, – я только думаю, как хорошо, что я теперь умираю. Вы, наверное, стыдились бы потом, что у вас такой брат.

Джен побледнела; упрек Фридриха был справедлив. Если бы в тот день, когда она приехала к Стефанам, ей пришлось назвать братом слугу Фернова, она сгорела бы от стыда! Сколько понадобилось страданий, какую страшную жертву нужно было принести, чтобы вырвать из ее сердца чувство высокомерия и очистить место для другого, более высокого, более благородного чувства, которое теперь всецело овладело ею. Джен не только знала, всею душою чувствовала, что перед нею лежит ее родной брат, единственное существо, носящее ее фамилию, связанное с нею священными узами семьи. Она получила возмездие за свою аристократическую гордость, которая часто оскорбляла людей, стоявших ниже ее по общественному положению. Даже ее брат, очевидно, вспомнил высокомерие девушки и робко отстранился от ее нежных излияний.

Фридрих ложно истолковал молчание сестры и не понял чувств, отразившихся на ее лице.