Читаем Георг Енач полностью

– А кто это, спрошу с вашего позволения, та прекрасная дама, за которой господин поручик полетел, как пуля из дула?

– Да кому же, дяденька Фауш, знать это, как не вам? – возразил гость. – Ведь вы наша ходячая хроника, живой список приезжих в Венецию!..

– Мне удивительно знакомо ее лицо, и я, конечно, узнаю, кто она… Во всяком случае, не усталая, изнеженная венецианка – у венецианок не бывает такой легкой, смелой поступи. Поверите, когда она шла так уверенно и свободно по кладбищу, у меня сердце задрожало… Мне казалось, будто она шагает не вдоль гниющего канала, а по горным тропинкам моей родины, вдоль отвесных обрывов над пенящимися водами. И потом ее слуга, старый белобородый плут с острыми охотничьими глазами и четками в руках, он такой же граубюнденец, как и я, – это для меня ясно как день…

– Ваш земляк, стало быть… – вставил Вертмиллер.

– Что же, – продолжал Фауш, – ничего удивительного не было бы в том, если бы какой-нибудь Салис или другой вождь нашей французской партии приехал бы теперь по делам в гостеприимную Венецию… Всем известно уже, что ваш господин, благородный герцог Роган, получил от Ришелье полномочия двинуть войска в Граубюнден. Наконец-то приближается час избавления моей родины от австрийско-испанского произвола…

– Галльский петух, значит, теперь сцепится из-за вас с испанским орлом, так что у обоих перья полетят… – насмешливо заметил молодой офицер. – Вы возлагаете слишком большие надежды на его великодушие, потому что задыхаетесь в когтях испанского орла. Я как адъютант герцога менее посвящен в его тайные политические планы, чем вы, собирающий все нелепые толки и лживые слухи из уст венецианских бездельников. Впрочем, сегодня у нас во дворце в программе дня не политика, а искусство… – продолжал он, с заметным усилием смягчая резкий тон.

Фауш стоял перед ним с обиженным, покрасневшим лицом и подыскивал слова, чтобы дать гостю столь же резкий отпор на его высокомерные слова.

– Да, искусство, – продолжал офицер, – сейчас только за завтраком шла речь о Тициане. Одна дама, приятельница герцогини, уверяла, что она не подозревала до сих пор, какое замечательное произведение великого художника находится здесь в соборе. Во время последнего пребывания герцогини в Венеции полотно это почему-то находилось в мастерской одного художника. Мне поручено было узнать, здесь ли теперь эта картина. Я убедился, что она действительно здесь, и я сейчас же пойду об этом доложить. Они, вероятно, не преминут скоро совершить паломничество к картине Тициана…

– Нет, я вас так не отпущу, – сказал Фауш и загородил ему выход своей широкой фигурой. – Вы, значит, совсем не понимаете, что мне всего дороже в мире. Как мог бы я денно и нощно не лелеять надежды, что вновь увижу свободной свою истерзанную теперь, опозоренную порабощенную родину? Разве могу я не ловить жадно каждую новость, каждый слух? Разве ваше сердце, господин Вертмиллер, не бьется такой же любовью к родине, как и мое? – Он глубоко вздохнул и прижал к груди жирную руку. – Не думайте, что меня очень радует эта помощь, которую Франция оказывает теперь Граубюндену. По-моему, это едва ли не то же, что из огня да в полымя… И вместе с тем это единственный выход из тяжкого рабства… В Граубюндене нет уже больше прежних неустрашимых борцов за свободу. Конечно, в те незабвенные дни, когда ангел смерти Енач, великомученик Блазиус и я совершали подвиги Леонида и Эпаминонда, мы скорее легли бы в могилу, изрешеченные пулями, но не стали бы никогда в ряды иностранных легионов и скорее продали бы души дьяволу, чем французскому кардиналу…

Молодой Вертмиллер, которого эта сцена несказанно забавляла, хотел отстранить с дороги разошедшегося кондитера и пройти к дверям, но не мог, однако, отказать себе в удовольствии сказать ему:

– Но всемирная история, дяденька Фауш насколько я знаю, вашей особе, к сожалению, не посвятила еще ни одной страницы.

Фауш сильно и дружески сжал его руку: