– Не пугайся, Генрих! – тихо и мягко заговорил он. – Я приехал на одну лишь ночь и уйду, как только откроются городские ворота… У тебя найдется для меня место, как когда-то?.. Ты не решаешься пожать мою руку… Она ничего дурного не содеяла, лишь то, что подсказывала ей совесть… Но в Граубюндене делать больше нечего, все погибло… И кто знает, когда там опять возможна будет борьба… Я отправляюсь теперь в Мансфельд… Там, на широком германском поле сражения, вместе с победой или поражением протестантизма решится и судьба нашей родины.

<p>Часть вторая</p>

I

Прозрачное голубое зимнее небо стояло над Венецией и четко отражалось в узком зеркале одного из ее бесчисленных каналов. Тихие воды приняли в себя стройные арки мраморного моста, соединявшего тесный и густонаселенный квартал с Campo dei Frari. Это кладбище примыкает непосредственно к своеобразному величавому творению Николло Пизано, к сверкающему собору Maria Gloriosa dei Frari.

В узкой калитке построенного у самого канала дома по другую сторону моста стоял невысокий, коренастый человек с серьезным обрамленным бородой лицом. Он спокойно следил за бесшумно скользившими под мостом гондолами или разглядывал нищих, завтракавших на ступенях храма. Над его головой, на каменной стене выведено было полукругом огромными черными буквами по-итальянски: «Лоренц Фауш, кондитер из Граубюндена».

Из нарядных гондол, причаливавших к маленькой пристани собора, выходили изысканные женщины, закутанные в мягкие шелковистые темные ткани, в бархатных полумасках, защищавших от холода их нежную кожу. Граубюнденец равнодушно смотрел, как они пробегали маленькое кладбище и исчезали в дверях храма. Но вдруг лицо его оживилось и заиграло. Он увидел под мостом белую как лунь голову старого гребца с загоревшим, обветренным лицом. По его неловким движениям нетрудно было догадаться, что это не здешний, не привычный к лагуне лодочник. В то время как другой, юный настоящий венецианский гребец легко и умело подвел гондолу к ступенькам пристани, старик медленно открыл низенькую дверцу и хотел было помочь молодой женщине с открытым и строгим лицом выйти из гондолы. Но она не взяла протянутой руки и, легко шагнув на ступеньки, пошла не оглядываясь к собору.

Прежде чем старик успел выйти из лодки вслед за своей госпожой, Лоренц Фауш с засветившимся радостью лицом уже стоял перед ним и поздоровался на родном языке.

– Bun di! (Добрый день!)

Но старик едва удостоил его вниманием, на попытку завязать знакомство ответил лишь недоверчивым взглядом и, медленно вынув четки из кармана, пошел к церкви.

Фауш еще задумчиво смотрел ему вслед, когда из бокового переулка вынырнул маленький, тоненький офицерик и, скользнув мимо него, одним упругим прыжком очутился на мосту. Отсюда он тотчас заметил приветливый поклон кондитера и, повернув к нему свое молодое, чрезвычайно оригинальное лицо, крикнул ему:

– Я сейчас еще не свободен!.. Но вы, дяденька Фауш, достаньте мне бутылочку кипрского, того самого, конечно, которое вы сами пьете… Через несколько минут я буду у вас…

Фауш ушел с яркой, солнечной улицы в свой пустой еще в этот час дом. В зале с удобными креслами и чистыми беломраморными столами, рассчитанном, очевидно, на знатных посетителей, было темновато после улицы. Фауш степенно, с достоинством, исполняя поручение офицера, прошел в далекую, глухо запертую комнату, служившую ему погребом в этом приморском городе, чтобы достать из почетного темного угла оплетенную соломой бутылку.

Офицер тем временем успел уже сбежать с мостика и через кладбище вошел в собор. Едва войдя, он увидел перед собою высокую женщину, поразившую его еще раньше, едва он заметил ее из узкого переулка.

Она сосредоточенно молилась, стоя на коленях и скрестив руки, на ступенях алтаря, подняв лицо к Спасителю. Ясно было, что ее привели сюда не сомнения, не потребность в утешении, не тоска. Лицо ее не обнаруживало ни внутренней тревоги, ни мятежных страстей; прекрасные, девственно-мягкие черты были ясны и спокойны, и вместе с тем во всем ее облике не было и тени монашеской замкнутости или холодности – она вся дышала жизнью и силой. Она не плакала, не молила страстно о том, чтобы Бог услышал ее. Она, казалось, только совершала обычное, повседневное жертвоприношение, исполняла обет, которому посвящена была вся ее жизнь.

Молодой офицер с возраставшим любопытством подходил к ней ближе и ближе. Но она внезапно встала, гордым, холодным взглядом отразила его нескромные взоры и вышла из церкви. Офицер почувствовал двойное разочарование: издали дама показалась ему много моложе, а ее величавая простота ничего не говорила его венецианскому вкусу. Он бегло осмотрел еще несколько висевших в церкви полотен, обменялся несколькими словами со сторожем и тоже ушел.

Когда Фауш несколько торжественно вносил в зал бутылку вина на серебряном подносике, гость уже сидел, небрежно развалившись, на диванчике у самых дверей. Он снял с мраморного столика ноги, и кондитер поставил перед ним поднос, небольшую граненую рюмку, затем, по своему обыкновению, первый начал разговор: