Читаем Гарибальди полностью

Он вызвал Гарибальди в Модену и в присутствии Лафарины и королевского адъютанта Солароли стал убеждать народного вождя отказаться от своего намерения. Этот разговор тянулся до позднего вечера. Наконец Фанти добился от Гарибальди согласия. Каковы же были изумление и ужас Фанти, когда через полтора часа он получил от Гарибальди следующую телеграмму: «В Мархии вспыхнула революция. Считаю своим долгом выступить на помощь революционерам».

Дело объяснялось просто. Гарибальди получил известие, что вся Мархия объята огнем восстания, и там с нетерпением ждут, чтобы он сдержал свое слово, то есть помог восставшим. Гарибальди немедленно выехал в Римини и той же ночью (12 ноября) стал во главе авангарда, который должен был перейти границу. Генерал Фанти тотчас же послал категорический приказ всем пограничным воинским частям — не повиноваться распоряжениям Гарибальди.

Гневу Гарибальди не было предела. Он помчался в Болонью. Рассвирепевший и грозный, он явился к Фанти и обрушился на него, требуя немедленного предоставления ему диктаторских полномочий. Генерал смущенно ссылался на… отсутствие инструкций из Турина. Граф Кавур прислал письмо, в котором указывал, что «единственное средство ликвидировать начавшуюся распрю — это предложить Гарибальди отказаться от командования». 14 ноября Гарибальди вызвали в Турин для переговоров с Виктором Эммануилом.

С возмущением рассказывает Гарибальди в своих «Мемуарах» о том, как все итальянские правительства, которым он предлагал свое сотрудничество во имя объединения и освобождения Италии, сперва использовали его, а затем старались от него отделаться. «А ведь я приехал из Америки, — пишет он, — чтобы служить своей родине, хотя бы в качестве простого солдата… В Риме (в 1849 году) министр Кампелло держал меня вдали от города… приказал ограничиться отрядом в 500 человек. В Пьемонте, в начале 1859 года, меня использовали, как знамя, выставленное для приманки добровольцев… Мне приказали не появляться публично, чтобы (как говорили) «не повредить пьемонтской дипломатии». Когда же я, наконец, прибыл на поле сражения, где мог бы кое-что совершить, мне не дали добровольцев, явившихся на мой призыв. Во Флоренции я без труда понял, что имею дело с теми же людьми. Сперва они пытались заманить меня верховным командованием, а затем завели со мной разговор о передаче командования Фанти. Я ничего не мог сделать в стране, в которой можно было сделать так много!»

На второй день после беседы с королем, заявившим, что он против нападения на Папскую область, Гарибальди опубликовал манифест «К итальянцам»: «В своем желании достигнуть единственной цели, к которой стремится всякий честный итальянец, я считал, что мое положение в армии Центральной Италии требует свободы действий. Но всевозможные козни и лисьи хитрости лишили меня этой свободы, и поэтому я решил удалиться от военной службы». Далее Гарибальди призывает всех итальянцев «готовить деньги и оружие, чтобы дать достойный отпор каждому, кто захочет вернуть нас к старым бедствиям».

23 ноября он обратился к народу с новым воззванием. Он звал всех итальянцев жертвовать деньги в фонд «Миллиона ружей» (подписка эта была затеяна им еще в октябре). Став во главе общества «Вооруженная нация» («La Nazione Armato»), Гарибальди, однако, вынужден был, по настоянию короля, ликвидировать это общество, отличавшееся радикальными, левыми взглядами. С горькой иронией Гарибальди указывал в своем третьем воззвании: «Слова «вооруженная нация» ужаснули всех продажных людей и угнетателей как в самой Италии, так и за ее пределами. Толпа современных иезуитов испугалась и провозгласила анафему».

Нерешительность, проявленная Гарибальди в этот период, его уступки монархическому правительству, ведшему издевательскую политику в отношении заслуженного народного генерала, вызывали суровую критику у Маркса и Энгельса. Энгельс писал Марксу 4 ноября 1859 года: «Гарибальди играет, повидимому, несколько двусмысленную роль. Это не к лицу такому генералу. Он был вынужден протянуть чорту мизинец, а теперь уже, кажется, чорт схватил у него всю руку. Для Виктора-Эммануила, разумеется, было как нельзя более разумным сначала эксплоатировать Г[арибальди], а потом погубить его. Altro esempio [еще один пример] того, как далеко можно зайти в революциях с «одним практицизмом». Его все же жаль. С другой стороны, превосходно, что разоблачается ложь, будто Пьемонт является представителем итальянского единства» [43].