Читаем Галиндес полностью

– После глав, где речь идет о кумовстве и где содержатся сплошные оскорбления в адрес семьи вашего превосходительства, он утверждает, что вы написали законы под себя и что вы поощряете лесть и угодничество.

– Я уже разошелся, капитан, хватит. А теперь я разойдусь еще больше, поскольку пришло время и мне вмешаться. «Лесть и угодничество». Давайте разберемся. Возможно, эти обвинения и имеют под собой некоторую почву, но моя ли в том вина? Разве все доминиканцы не получили работу благодаря тому, что работаю я, что я создал компании, ставшие основой национальной экономики? Что раньше было с этими отраслями? Они находились в руках иностранцев, а теперь они в руках доминиканцев, в моих руках. Разве я один съедаю все, что производят мои компании? Я один? Ответьте мне честно на этот вопрос, забыв о том, кто я. Более того, я на время складываю с себя все полномочия. Эспайлат, засвидетельствуйте мою отставку.

– Хорошо, ваше превосходительство.

– Я отрекаюсь от всего – я больше не возглавляю ни армию, ни Республику. Я просто Рафаэль Леонидас Трухильо, вот он я, как есть. Простой гражданин. И вы можете говорить мне все, что хотите. Ну, начнем с вас. Я что, съедаю один все, что производят мои компании?

Толстый офицер закрыл наконец рот, приоткрывшийся от изумления, пока Трухильо говорил, и, подтянувшись, сделал шаг вперед; кажется, еще чуть-чуть и он преклонит колено.

– Я умоляю ваше превосходительство не уходить в отставку.

– Этого мы не обсуждаем. Я ухожу в отставку, и мы продолжаем.

– Если бы не вы, мы бы умерли с голоду.

– Вот, пожалуйста! Это голос народа, голос простого человека, а не этих яйцеголовых, у которых дерьмо вместо мозгов. Я произвожу, я – двигатель доминиканской экономики, ее основа, она держится на мне. Так, а теперь, что там этот умник пишет об угодничестве.

– Что вы пользуетесь методами Гитлера и Сталина, дуря доминиканцам головы. И что поэтому они устраивают на улицах демонстрации, выкрикивая ваше имя. И что даже на дверях сумасшедшего дома в Нигуа написано: «Мы всем обязаны Трухильо», как будто своим безумием они тоже обязаны вам, ваше превосходительство.

– Этот сукин сын оплевал даже мое сострадание к сумасшедшим и увечным.

Он умолкает, а в комнате повисает почтительное молчание: никто из присутствующих не смеет проронить ни слова, и ты впервые видишь, как в его взгляде отражается уверенность в собственной правоте, в том числе и уверенность в справедливости самой угоднической фразы, которую ты приводишь в своей книге и о которой капитан не сказал: «Благодетель Родины прав даже тогда, когда он карает». Трухильо смотрит на тебя и молчит. Он строго выдерживает паузу – может, для того, чтобы не давать выход своей ярости, которую ты угадываешь за внешней невозмутимостью. Его обвиняющие глаза буравят тебя, как дула двух пистолетов, и ты в последний раз предстаешь перед этим взглядом.

– Сеньор Хесус Галиндес Суарес. Я полагаю, это вы Хесус Галиндес Суарес?

– Да, ваше превосходительство.

– Превосходительство. Можете называть меня, как вам угодно. Хоть проходимцем, если духу хватит.

– Я так не считаю, ваше превосходительство.

– Тогда встаньте по крайней мере.

И ты встаешь, впервые за очень долгий срок, и изумляешься, что еще можешь сделать это, хотя ноги у тебя и дрожат под брюками, перемазанными твоей кровью, твоей рвотой, мочой и засохшим дерьмом.

– Я должен сообщить вам, что родился в благородной семье: мой дед был испанским военачальником, и среди моих предков – французский маркиз. Мне известно, что вы утверждаете, будто мой дед был испанским полицейским, а моя мать – из гаитянок. Я не буду пререкаться относительно моих предков с человеком неизвестного происхождения, вроде вас, но должен заметить, что вы начали с корней, оскорбив даже моих предков. Только этим вы заслужили, чтобы вас повесили за одно место. Что я вам сделал, что вы так ненавидите меня?