Читаем Гайдебуровский старик полностью

И я доставал сундучок с перчаточными куклами. Раскладывал ширму. И сочинял на ходу трагедию. И на одной руке у меня была кукла седого старика, почти гайдебуровского. А на второй – молоденькой чернобровой цыганки в цветастой юбке. История всегда заканчивалась печально. Старик умирал, а цыганка убегала к другому, неведомому, который лежал в сундуке. Эту куклу я почему-то не доставал и скрывал ее от Дины.

Во время представления я непременно угощал Дину шоколадкой. И она громко шелестела фольгой. Чтобы получилось, как в настоящем театре. И получалось.

Когда вспыхивал свет, Дина истерично хохотала. Видимо, она рыдала до хохота. Вот что творит настоящий театр. И настоящие трагики.

Иногда Дина жалобно умоляла.

– Давай сегодня поужинаем в ресторане.

Я возмущено взмахивал руками.

– Дина, ты удивительная девушка! Смотреть на эти пьяные рожи, жрущие под попсовую музыку! Когда вместо косули подсовывают пережаренную свинину! У меня свой ресторан!

И я устраивал для Дины ресторанный вечер в антикварной лавке. Сам готовил рыбу в ананасовом соусе с маринованным терном. Открывал бутылку мартини, небрежно бросал туда лед. Как настоящий официант. Даже слегка кланялся, поправляя «бабочку» на накрахмаленном белом воротничке. Тускло горели свечи, и на патефоне грустно играла старенькая пластинка Шопена. Иногда Моцарта. Иногда Листа.

– И вообще, в моем доме есть все, что ты пожелаешь, Дина. Весь земной шар вмещается в этой антикварной лавке. И вся жизнь может безболезненно и безбоязненно пройти в ней. Разве это плохо? Учитывая, что за ее стенами такой непредсказуемый, такой опасный, такой страшный мир.

Прогуляться по магазинам Дина даже не рисковала меня просить. А шла сама. Я ей ни в чем не отказывал. Она могла купить себе все самое дорогое. И покупала вещи, которые умудрялись делать ее старше. Что-нибудь безвкусное и пышное.

Дина превратилась в матрону. Толстая, румяная, в длинной до пят песцовой шубе, огромной песцовой шапке. Она перекатывалась на толстых каблуках, как утка. Она остригла свои пышные волосы очень коротко и сделала завивку. И даже обесцветила свои черные волосы! На ее лице умещался килограмм вульгарной косметики. А на ее шее с двойным подбородком блестело толстенное колье из золота, усыпанное чистыми бриллиантами, которое я ей подарил в годовщину нашего знакомства. Оно принадлежало какой-то помещице, вроде бы родственнице архитектора Шехтеля. А, возможно, и нет. Как и все в этой лавке – возможно, и нет.

Иногда я недоуменно смотрел на Дину и думал, как мог в нее влюбиться? Это было просто невероятно! Эта пышная стареющая женщина была просто не в моем вкусе! У нас по-прежнему была заметна разница в возрасте. Но, ей богу, клянусь всеми своими антикварными вещами, я выглядел ее лучше. Интереснее я был, что ли. Благороднее и изысканнее, что ли. Из богемы, что ли. Даже если мне было сто лет. Седой старик в черной беретке, замшевой куртке и небрежно заброшенном за спину шарфе, с трубкой в зубах выглядел гораздо привлекательней этой толстой матроны.

Впрочем, я безжалостно гнал от себя эти гнусные мысли. В конце концов, превращение Дины в клушу мне было даже на руку. Мы с ней имела право, наконец, показать свою любовь всему свету. Мы могли запросто вынести свою любовь на суд людской. Бросить на порог, как шкуру убитой косули. И крикнуть на всю улицу: ну же, судите! И клянусь честью, никто, никто не осудит. И никто не станет шептаться за нашей спиной. Даже Сенечка! Да что Сенечка, он в принципе парень широких взглядов, ну, настолько широких, насколько широка его дорога, на которой он жонглирует палочкой. Даже Косульки не покосятся на нас. Даже слово дурного не посмеют сказать! Я уверен, они пожелают нам счастья и приготовят свадебный пирог из свинины, которую назовут косулей. И мы запросто объявим на весь наш почетный район, что скоро поженимся. И подобный брак уже вряд ли кто-нибудь посмеет назвать неравным. Пукирев был уже ни при чем. И его философия разбивалась в пух и прах. Еще пару каких-то лет и молоденькая героиня его картины могла запросто превратиться в Дину. Стоило лишь подождать. И персонажи неравного брака вполне могли поменяться местами. А мы с Диной были равны. Разница в возрасте уже никого бы не удивила. Подумаешь, богатый столетний старик благородной наружности и пышная разукрашенная тетенька с тройным подбородком, на котором увешаны, как кольца из детской игры, побрякушки. Я в этом лично находил логику.

И я сделал Дине предложение. И она неслыханно обрадовалась. Пришло, пришло ее время выходить замуж. Она же неглупая, в душе понимала, еще чуть-чуть, и даже я бы ее не взял. И Дина решила поторопиться. К тому же я был вполне выгодной и более чем достойной партией.