Читаем Фуше полностью

26 июня 1810 г. его превосходительство г-н сенатор империи и генерал-губернатор Рима Жозеф Фуше отбывает из Парижа в свой поместье Феррьер-Пон-Карре, а в отеле на набережной Малаке воцаряется новый министр полиции. Вот когда для Савари наступает время прозрения. В министерстве ему удается обнаружить единственный (!) документ, издевательски оставленный Фуше, — мемуар двухлетней давности, направленный против Бурбонов. «Все прочее, — пишет Савари, — было предано огню, и не осталось даже следа существования каких-либо бумаг»^{594}. Все было уничтожено столь основательно, все концы так искусно спрятаны в воду, что у герцога Ровиго возникает странное, почти мистическое чувство того, что Министерства полиции… не существовало вовсе^{595}. Попытки Савари получить информацию о деятельности полиции, ее тайных агентах, фондах из первых рук, от бывшего шефа полицейского ведомства, ни к чему не приводят. Жозеф Фуше не испытывает ни малейшего желания посвящать в высшие секреты политической полиции «этого солдата», забравшегося в министерское кресло. В своих мемуарах он пишет о том, что положение обрекло его на «докучный труд в течение нескольких дней быть ментором Савари…»^{596}. Наставник из Фуше, однако, получился чрезвычайно своеобразный: «Я поостерегся дать ему (т. е. Савари) ключ, который мог в один прекрасный день обеспечить нашу безопасность, — писал Фуше. — Точно так же я не посвящал его в достаточно тонкое искусство составления секретных бюллетеней, идеи, а зачастую и написание которых должны быть прерогативой самого министра (полиции). Убогие таланты Савари на этом поприще, — иронически замечает Жозеф, — были мне… хорошо известны…»^{597}. Савари назойлив. Он задает своему предшественнику несчетное множество вопросов. «Я же, — замечает Фуше, — забавлялся тем, что говорил ему (в ответ) всякую чушь»^{598}. Но даже такого ограниченного служаку, как новый министр полиции, невозможно было разыгрывать до бесконечности. В конце концов мысль о том, что его провели, как мальчишку, вдоволь поиздевавшись над его неопытностью и промахами, доходит и до Савари. «Фуше, — пишет он в своих мемуарах, — обманул меня, представив мне нескольких агентов, которые принадлежали к отбросам общества… Это были единственные агенты, с которыми он меня познакомил»^{599}.

Наступает один из самых удивительных эпизодов в жизни Фуше — «дуэль» всевластного императора со всезнающим экс-министром. Через 3 дня после отъезда Фуше из Парижа он получает лаконичную записку от государственного секретаря Марэ: «Возвратите Его императорскому и королевскому величеству вашу частную переписку (с ним) за весь период вашего министерства». Фуше столь же лаконично отвечает, что он сжег все приказы и личные письма императора. На следующий день Марэ повторяет свой запрос и получает тот же ответ. Через неделю Марэ повторяет то же требование в третий раз, подчеркивая, что император считает письма собственностью министерства. И вновь из Феррьера раздается упрямое «нет». Посланцы императора: Бертье, Реаль. Дюбуа — несколько раз посещают экс-министра, стремясь возвратить бесценные документы законному владельцу. «Переговоры с Фуше велись так, — писал Уврар, — как ведутся переговоры одной суверенной державы с другой, — посредством посланников»^{600}. В ход были пущены уговоры, угрозы, требования, но все бесполезно: Фуше твердо стоит на своем — бумаги сожжены и возвращать ему нечего. «Посланцы (Наполеона), — замечает Уврар, — … возвратились из Пон-Карре с пустыми руками, чтобы сообщить императору об отказе (Фуше), который вряд ли смог бы себе позволить какой-нибудь король»^{601}. Конфликт разрастается. В ответ на сообщения своих посланцев, вернувшихся из Феррьера ни с чем, Наполеон разражается площадной бранью. Луи Александр Бертье, принц Невшательский, герцог Ваграмский, человек на 16 лет старше императора, его бессменный начальник штаба, «удостаивается» прозвища «бабы»^{602}. Разговаривая на ту же тему с префектом полиции Дюбуа, Наполеон называет Фуше «мерзавцем», «величайшим мерзавцем». В гневе он восклицает: «Но пусть не надеется (Фуше) сделать со мной то же, что сделал он со своим Конвентом, со своей Директорией… Он низко изменял им и продавал их… У меня зрение получше, чем у Барраса, и со мной не так легко ему сделать это… Пусть же уверится в том… Но у него есть заметки, есть инструкции мои… я хочу, чтобы он возвратил их… Мои бумаги у него… хочу, чтобы он возвратил их мне…»^{603}. Наполеон не верит в уничтожение бумаг, и он прав: сам Фуше в мемуарах признается, что припрятал в надежном месте документы, являвшиеся своего рода охранными грамотами^{604}.