Читаем Фуше полностью

Созданную во Франции (в декабре 1802 г.) комиссию, занявшуюся «медитацией» по швейцарскому вопросу, возглавил сенатор Бартелеми. Свои личные пожелания по урегулированию конституционного кризиса в Швейцарии Наполеон выразил фразой, обращенной к явившимся в Париж «ходокам»: «Сама природа сделала ваше государство федеративным; попытки учинить насилие над природой неразумны». В утешение «юнионистам» первый консул сказал: «Отказ от всех привилегий — вот то, что вам необходимо прежде всего…». Обсуждение положения дел в Швейцарии продлилось месяц. А еще через месяц, 19 февраля 1803 г., конституционный акт, урегулировавший швейцарский конфликт, был готов. О своем участии в его составлении Фуше пишет чрезвычайно скромно. «Этот акт, — замечает он, — был обязан своим духом примирения и… умеренности моему коллеге Бартелеми; и я, — продолжает Фуше, — берусь утверждать, что, со своей стороны, я во всем помогал ему, настолько, насколько то позволяли мои способности…»^{432}.

Императрица Жозефина

Весь 1803 г. и почти половину 1804 г., до предела заполненных событиями, Фуше проводит в относительном бездействии. За это время Франция провозглашена империей, а Наполеон — императором французов, расстрелян во рву Венсенского замка «заговорщик» герцог Энгиенский[60], осужден и изгнан из страны обвиненный в связях с роялистами генерал Жан-Виктор Моро — соперник Бонапарта по воинской славе. Италия превращена в вассальное Итальянское королевство, европейские монархи трепещут, видя занесенный над ними железный кулак. С мая 1803 г. Франция опять воюет с Англией. Во всем этом Фуше, разумеется, не принимает непосредственного участия. Его серая тень мелькает, правда, то тут, то там. По свидетельству английских агентов, Фуше решительно выступает за сохранение мира с Соединенным Королевством[61]. Он даже поддерживает какие-то подозрительные отношения с неким Юбером: швейцарец по национальности, Юбер, по видимости, был секретарем британского посла в Париже лорда Уитворта и шпионом по характеру своей деятельности. В одном из донесений Юбера своему патрону содержалась следующая информация, касающаяся Фуше: по словам Юбера, он «отличается своими способностями, энергией и независимостью суждений: он… дерзко и открыто высказывается за мир и является единственным человеком, отважившимся действовать наперекор ложной гордыне и честолюбию Консула». Сообщая Уитворту содержание своего пространного разговора с Фуше, состоявшегося 17 мая 1803 г., британский резидент пишет: «Мне никогда не приходилось встречать в одном человеке столь глубокого понимания вместе с такими стальными нервами… Он, как и прежде… желает мира. В настоящий момент он отказывается просто возвратиться в Министерство полиции, а вернется туда лишь при том условии, что этот департамент будет объединен с Министерством внутренних дел»^{433}.

Жозеф Фуше посещает обязательные торжества в Париже как сенатор и навещает императора в Мальмезоне как «добрый советчик», озабоченный благополучием хозяина. Экс-министр не прочь лишний раз продемонстрировать властелину свою «причастность» к тому, что происходит вокруг. Этот намек более чем ясен. Кому бы Бонапарт ни поручил руководство полицией, все равно этот назначенец будет гораздо хуже обо всем осведомлен, нежели не занимающий никаких постов, «скромный» сенатор Фуше, получающий «информацию благодаря тому влиянию, которое он сохранил в отношении полицейских агентов…». Много лет спустя, находясь в изгнании, Наполеон следующим образом оценит этот редкий дар Фуше быть повсюду и обо всем знать: «он, — скажет Бонапарт о Фуше, — всегда забирался своими грязными, мерзкими лапами в любую, подвернувшуюся ему обувь»^{434}.

Беседуя с императором, Фуше не рекомендует ему «наказывать» герцога Энгиенского без «неопровержимых доказательств» участия принца в заговоре. В ответ на предостережения «верного» Фуше о том, что Европа вознегодует против Наполеона, если тот без всяких оснований покарает потомка Конде, он слышит лаконичное: «К чему доказательства? Разве он не Бурбон и, к тому же, не самый опасный из них?»^{435}.

Когда Фуше узнает, что повелитель не внял его советам и герцог расстрелян во рву Венсенского замка, он произносит историческую фразу: «C’est plus qu’un crime, c’est une faute!» («Это больше чем преступление, это — ошибка!»)^{436}.