В первых числах июля 1799 г. Фуше был назначен послом в Батавскую республику. О том, что новое назначение являлось платой за услуги, свидетельствует конкретная, хотя и несколько загадочная фраза мемуаров Фуше. «Это (назначение), — писал он, — представляло род возмещения, которое новая Директория должна была мне дать»^{211}. На новом посту Фуше предстояло решить одну, но исключительно важную задачу — укрепить оборону союзной Батавской республики. Для этого следовало уговорить осторожных батавцев передать свои войска под начало генерала Брюна. Фуше прибыл в Гаагу 11 июля, свел знакомство с голландским главнокомандующим Даэнделсом, через два дня вручил свои верительные грамоты, и уже 15 июля доложил Директории, что батавцы приняли его требования^{212}. «Никогда миссия не приносила столь быстрого результата», — писал по поводу голландской миссии Фуше Луи Мадлен^{213}. По его мнению, этому успеху Фуше был обязан исключительно своему дару убеждать собеседников в правильности предлагаемых им решений. Разумеется, Фуше умел убеждать, но при этом нельзя забывать, что за ним был очень весомый «аргумент» в виде 14 армий Республики, созданных Лазаром Карно — «Организатором Победы». Кстати, сам Фуше нисколько не обманывался на счет причин своего дипломатического триумфа в Гааге: «Я убедился, — замечает он в мемуарах, — что ни Оранская[33], ни английская партии никогда не будут влиять на судьбы страны (т. е. Батавской республики — А. Е.) до тех пор, пока наши армии смогут защитить Голландию»^{214}.

Тем временем в Париже внезапно открылась новая вакансия: пост министра полиции. По требованию Барраса с него был смещен Бургиньон — креатура Гойе^{215}. Директор обвинил его в неспособности совладать с усилившимися в стране беспорядками^{216}. Насколько справедлив был Баррас, упрекая экс-министра в провалах его ведомства, сказать трудно: к моменту своей отставки (20 июля) Бургиньон пробыл в министерском кресле меньше месяца. Впрочем, с пребывающими в этой должности случались и более курьезные вещи. Так, первый из министров полиции Республики, Арман-Гастон Камю, находился на своем посту всего… два дня (со 2 по 4 января 1796 г.)[34]. Быстрая сменяемость министров полиции во Франции (за три с половиной года — с 1796 по 1799 г. в Республике сменилось десять министров полиции^{217}) свидетельствовала как о пристальном внимании правительства к этому ведомству, так и о неудовлетворительности его работы и организации. Баррас предложил назначить новым министром полиции гражданина Фуше. Кандидатура Жозефа не вызвала возражений в правительстве, напротив, она получила горячую поддержку. Министр иностранных дел Директории Шарль Морис Талейран заявил Баррасу, что «в то время, когда якобинцы столь дерзки… никто, кроме якобинца, не может… их одолеть»^{218}. «Лучшего человека, чем Фуше, для того, чтобы унять якобинцев — нет», — такой фразой Талейран подытожил свои рассуждения по этому поводу.

Глава II

ОСОБНЯК

НА НАБЕРЕЖНОЙ МАЛАКЕ

Успех одаряет очень многим, только не друзьями.

20 июля 1799 г. Фуше был назначен министром полиции^{219}, а 29 — прибыл в Париж. «Именно тогда завершилась политическая жизнь Фуше в качестве санкюлота…», — писал один из его первых биографов^{220}. Впрочем, разве он был когда-либо настоящим санкюлотом?

Фуше с радостью принял новое назначение. «Я охотно сменил должность посла, — вспоминал он в мемуарах, — на управление полицейским ведомством… и 1 августа я приступил к исполнению своих обязанностей»^{221}. По собственному признанию Жозефа, ему хватило двух часов (!) для того, чтобы постичь сущность своих новых функций^{222}. Через день Фуше объявил с своей программе в качестве шефа полицейского департамента. 16 термидора (3 августа) 1799 г. была опубликована «Прокламация министра общей полиции — французским гражданам». «Я принял на себя обязательство, — заявил Фуше в прокламации, — восстановить внутреннее спокойствие, положить предел… избиениям… и притеснениям республиканцев, покончить с заговорами предателей и лишить надежды их соучастников за границей»^{223}. Коротенькая прокламация 3 августа в известной мере достаточно полно отражала действительные намерения Фуше и задачи, стоявшие перед его министерством. Та ее часть, где речь шла о восстановлении внутреннего спокойствия, безусловно, имела в виду «умиротворение» якобинцев; там, где говорилось о необходимости покончить с заговорами предателей, вне всякого сомнения, подразумевалась борьба с происками роялистов и их агентуры за границей.