Читаем Фрося полностью

Сел, прислонившись спиной к стене. Напротив, в окне, под пасмурным небом чернеет влажная крыша. Плоский серый свет – ни солнца, ни тени. Кажется, сегодня будет дождь. Он не любит дожди. Какой-то умник сказал: «Если бы не было дождей, все живое погибло бы от голода». Он старался полюбить дожди. Но все равно продолжал ненавидеть… «Ненавидеть». Перебирая в памяти свои ночные воспоминания, только сейчас осознал: что-то коробило его не раз в этих картинках… что-то неясное, на чем не хотелось останавливаться, прояснять… на миг спотыкался и убегал дальше… и странным образом в ночных размышлениях было ощущение освобождения – именно от этого несформулированного, неприятного… По пути это утешало: как избавление от болезни, названия которой не знаешь – но боль прошла, и ты миришься… И сейчас – ощутил он потребность вернуться и уточнить – не убегать… не оставлять болячку неопознанной… Это оказалось совсем не сложно: прожитая реальность – не загадочный сон… Прежде всего это был Полковник – в его прежней форме: жесткость и грубая сила… Да, в этом нет ничего нового, ничего смутного… Но тотчас всплыло то же неприятное ощущение… впервые в его жизни ясно и четко… и уже не прогонишь, не отвернешься: сколько же в сыне отца, сколько в нём Полковника… уже не убежишь, не спрячешься от этой правды… И за этим возникла параллель между несбывшимися планами Фроси – и матерью, которая ведь сделала то же самое, но ей удалось. Только получила впридачу еще и вернувшегося Полковника – ждала его она, не ждала?.. – не хочет он гадать – но чтó она получила, он хорошо видел своими глазами… И вдруг перекинулся на прошедший короткий вечер и на длинную сначала бесконечную, а потом преждевременно оборвавшуюся ночь… от встречи у театра – до последней минуты, когда тщетно и нерешительно пытался разбудить ее, чтобы…

А ведь было у него двенадцать часов с живой Фросей – полной противоположностью… сыну Полковника. И вспоминая, как он прожил эти двенадцать часов… в результате – она перед ним открылась вся… целиком, до печенок… а он, отвечая двумя пустыми словами… уходил в свое героическое прошлое – наедине с собой… Нет – что-то зрело, зрело какое-то пробуждение – но он уходил как улитка в раковину… только от себя не уйдешь… Да и зачем? Внезапное жестокое прозрение – ночное? утреннее? – он принимает как надежду. Перед ним много возможностей.

Но сейчас ждала только одна возможность: очередная репетиция. На репетицию еще рано. Но он пойдет именно сейчас, пока рано: главный уже в своем кабинете – нужно получить от него отпуск на две недели, не закроется театр, возможности есть. Причина – навестить срочно мать, давно болеет, но скрывала, жалела, – вчера получил достоверную информацию из надежных рук. Все будет о-кей, он знает расписание на месяц, вполне обойдутся. Об увольнении пока не надо.

И завтра-послезавтра он будет лететь в самолете домой, к матери. Ей даст телеграмму и не поскупится попросить, чтобы известила Фросю. Та должна знать.

Уходя, он мужественно еще раз посмотрел на пустую раскладушку и проговорил впервые за утро улыбнувшись: «Можно сказать – а была ли девочка?» И добавил: «Была, была, – но не девочка, а опытная колдунья».

По дороге он пожалел, что не успел записать сон… или сны?.. но после репетиции непременно сделает это – и покажет Фросе. Хотя… может она и не станет читать. Что ж… Но мать он больше не оставит. А подходя к театру – непроизвольно посмотрел на другую сторону улицы – с микроскопической спонтанно вспыхнувшей надеждой: а вдруг там на скамье сидит и ждет его… кубышка в широкой, уродливой юбке, просторной нейлоновой блузке, и в туфлях на толстой подошве без каблуков?..

2017