Действительно, приблизительно в это время ("мне было десять или двенадцать лет", - отмечает Фрейд) образ отца теряет для него ауру идеальности и приобретает более реальные, скромные пропорции.

В "Толковании сновидений" Фрейд приводит историю, которую рассказал ему отец во время одной из их прогулок-бесед, и подчеркивает сильное, долго сохранявшееся впечатление, произведенное на него этим рассказом. "В один из дней, желая показать мне, насколько сегодняшнее время лучше прежних, он поведал мне такой случай: "Однажды, когда я был молод и жил в городе, где ты родился, я вышел на улицу в субботу, хорошо одетый, в новой меховой шапке. Навстречу мне попался христианин. Одним ударом он сшиб мою шапку в грязь, крича: "Еврей, убирайся с тротуара!"

- И что же ты сделал?

- Я поднял свою шапку, - со смирением сказал отец.

Это не показалось мне героическим поступком со стороны такого большого и сильного человека, державшего меня за руку".

Маленький Зигмунд выбирает себе новых героев из тех, кого щедро предлагает ему культура. Чтение книги Тьера "История Консулата и Империи" дало целую когорту увенчанных славой маршалов Империи. Среди них он избрал Массену, бывшего, как полагали, евреем, и имя которого, что немаловажно для будущего автора работы "Слово смысла", "похоже на имя еврейского патриарха Манассе". С большим удовольствием (и это также своего рода предзнаменование для создателя и теоретика мифа об "убийстве отца") по школьной программе Фрейд разучивает роль Брута в "Юлии Цезаре" Шекспира - "впечатляющую речь", которая еще долго будет звучать в его ушах: "Потому, что Цезарь любил меня, я оплакиваю его; потому, что он был счастлив, я радуюсь; потому, что он был храбр, я уважаю его; но потому, что он хотел власти, я убил его". Мы подчеркнули последнюю фразу, поскольку она свидетельствует, что образ героического связан у Фрейда в основном с теми, кто восстает против власти. Образцом здесь, бесспорно, служит Ганнибал, который выступил против Рима, олицетворяющего в нашей культуре парадигму Власти. "Ганнибал был моим любимым героем в лицейские годы, - пишет Фрейд в "Толковании сновидений", - когда мы изучали' пунические войны, моя симпатия... была на стороне не римлян, а карфагенцев. В последних классах, когда я понял, какие последствия для меня будет иметь принадлежность к другой расе, и когда антисемитские склонности моих товарищей заставили меня занять твердую позицию, я еще больше оценил этого великого семитского воина. Ганнибал и Рим символизировали в моих юношеских глазах еврейскую стойкость и католическую организацию".

Интересно, что юношеские восторги Фрейда распространяются не только на исторических героев, но и на отдельные литературные произведения и их авторов. Получив в подарок на свой тринадцатый или четырнадцатый день рождения полное собрание сочинений Людвига Берна, он прочитал его "с большим восторгом" и был "очарован", по его словам, этим еврейским писателем, выступившим против Наполеона и реакционных режимов в Германии. Джонс характеризует его , мы подчеркиваем это, как "идеалиста, поборника свободы, лояльности, справедливости и искренности, всегда противника авторитарности". "Я должен прочитать для себя, - пишет он в письме от 17 марта 1873 года своему другу детства Эмилю Флюссу, - многих греческих и латинских классиков, среди которых "Царь Эдип" Софокла. Не прочитав всего этого, вы теряете нечто удивительное...". Восторженность Фрейда от чтения Вергилия и, особенно, Софокла имела свою пользу: по счастливой случайности при сдаче экзаменов на звание бакалавра ему достается уже известный отрывок из Вергилия, а также тридцать три строфы из греческого варианта "Царя Эдипа", с которыми он тоже был хорошо знаком. Он блестяще выдержал экзамен в 1873 году, закончив таким образом свою достойную уважения школьную карьеру под счастливым знаком Эдипа - того Эдипа, который значительно позднее, после длительной научной прелюдии "доаналитического периода", положит начало его чудесной психоаналитической карьере.

"Старое доброе доаналитическое время" (1873-1897)