Читаем Фрегат «Мюирон» полностью

— Не значит ли стать благодетелем рода человеческого, — добавил он, — если избавить людей от призраков, созданных в душах ужасом воображаемого ада, освободить их от ига предсказателей и священников, избавить их от страха пророчеств и снов?

Ночь покрыла мраком все море. На безлунном я безоблачном небе пылающий снег звезд висел дрожащими хлопьями. Генерал задумался. Потом, подняв голову и выпрямив грудь и проведя рукой линию очертания неба, он голосом пастуха и античного героя нарушил тишину:

— Я обладаю душой из мрамора, которую ничто не смущает, и сердцем, не доступным обычным слабостям. Но вы, Бертолле, знаете ли вы достаточно, что такое жизнь и смерть, достаточно ли вы исследовали их границы, чтобы заключить, что в них нет тайны? Уверены ли вы, что все призраки созданы воображением больного мозга? Можете ли вы объяснить все предчувствия? Генерал Ла-Гарп обладал ростом и сердцем гренадера. Его познания находили в боях подходящую пищу. Там он был во всем своем блеске. В первый раз при Фомбио, вечером, предшествовавшем его смерти, он оцепенел, потеряв способность, действия, похолодев от неведомого и внезапного ужаса. Вы отрицаете призраки. Монж, не знавали ли вы в Италии капитана Обле?

При этом вопросе Монж стал припоминать и покачал головой. Он ничего не помнил о капитане Обле.

Бонапарт продолжал:

— Я отличил его под Тулоном, где он заслужил эполеты. Он обладал молодостью, красотой и доблестью Платейского воина. Это был античный воин. Начальники, пораженные его строгим видом, чистыми чертами лица, мудростью, которая проникала весь его молодой облик, прозвали его Минервой, и гренадеры тоже называли его этим именем, смысл которого они не понимали.

— Капитан Минерва! — воскликнул Монж. — Что бы вам его назвать так сразу! Капитан Минерва убит под Мантуей за несколько недель до моего прибытия в этот город. Смерть его сильно поразила воображение всех, так как ее окружили чудесными обстоятельствами, которые мне сообщили, но о которых у меня не сохранилось точного воспоминания. Помню только, что генерал Миолли приказал, чтобы шпагу и нагрудный знак капитана Минервы, обвив лаврами, несли во главе колонны, которая проходила церемониальным маршем в один из праздничных дней перед гротом Виргилия, дабы почтить память певца героев.

— Обле, — продолжал Бонапарт, — имел ту спокойную храбрость, какую я после него нашел только у Бессьера. Его волновали самые благородные страсти, все чувства своей души он доводил до самоотвержения. У него был брат по оружию, старше его несколькими годами, капитан Демарто, которого он любил со всей силой, свойственной великому сердцу. Демарто не походил на своего друга. Порывистый, кипучий, одинаково горячо предававшийся и удовольствиям и опасностям, в лагерях он служил примером веселости. Обле был возвышенным рабом долга, Демарто — радостным любовником славы. Последний отдавал своему брату по оружию столько же дружбы, сколько и сам получал от него. Под нашими знаменами оба они воскрешали образы Ниса и Эвриала. Конец их, как того, так и другого, был окружен странными обстоятельствами. Я осведомлен о них, как и вы, Монж, но я обратил на это больше внимания, хотя в то время мой ум был занят великими заданиями. Я спешил овладеть Мантуей до того, как новая австрийская армия успела бы вступить в Италию. Тем не менее я все-таки прочел донесения об обстоятельствах, предшествовавших и последовавших смерти капитана Обле. Некоторые из фактов, удостоверенные этим донесением, смахивают на чудо. Причину их следует отнести либо к неизвестным способностям, приобретаемым человеком в, исключительные мгновения, либо к вмешательству разума выше нашего.

— Генерал, вам следует исключить вторую гипотезу, — сказал Бертолле. — Наблюдатель природы никогда не встречается в ней с вмешательством высшего разума.

— Я знаю, что вы отрицаете провидение, — возразил Бонапарт. — Такая вольность позволительна ученому, замкнувшемуся в своем кабинете, но не вождю народов, который властвует над чернью только общностью их представлений. Чтобы управлять людьми, о высоких предметах надо думать подобно им и идти за общественным мнением.

И Бонапарт, подняв во мраке глаза на огонь, который качался на вершине грот-мачты, тотчас же прибавил:

— Ветер дует с севера.

Он переменил тему с той резкостью, которая ему была свойственна и которая заставляла господина Денона говорить:

— Генерал захлопнул ящик.

Адмирал Гантом сказал, что нельзя ожидать перемены ветра раньше первых осенних дней.

Острие пламени было обращено к Египту. В ту же сторону смотрел Бонапарт. Взор его углублялся в пространство, и из уст его четко вырвались слова.