Читаем Фрегат «Мюирон» полностью

— В таком случае можете не сомневаться, наше вдохновение и образ действий превзойдут опасность. Но считать его способным действовать последовательно и систематично — значит оказывать слишком много чести этому молодому безумцу. Смиту следовало бы командовать брандером.

Бонапарт пристрастно судил опасного человека, который заставил счастье изменить Бонапарту под Сан-Жан-д'Акром; несомненно, что эта крупная неудача казалась бы ему менее тяжкой, произойди она по вине случая, а не силой человеческого гения.

Адмирал поднял руку, как бы подтверждая свое решение:

— Если мы встретим английские крейсера, я перейду на борт «Карреры» и, верьте мне, наделаю им достаточно хлопот, чтобы дать «Мюирону» время ускользнуть.

Лавалетт приоткрыл рот. Ему очень хотелось ответить адмиралу, что «Мюирон» плохой ходок и мало способен извлечь пользу из этого преимущества, которое ему будет предоставлено. Он побоялся не угодить и проглотил свое беспокойство. Но Бонапарт читал в его мыслях. И, взяв его за пуговицу костюма, сказал:

— Лавалетт, вы порядочный человек, но из вас никогда не выйдет хорошего военного. Вы недостаточно всматриваетесь в свои преимущества и цепляетесь за неустранимые препятствия. Не в нашей возможности сделать этот фрегат превосходным ходоком. Но нужно принять во внимание его экипаж, воодушевляемый лучшими чувствами и способный при нужде натворить чудеса. Вы забываете, что его имя «Мюирон». Это я сам назвал его так. Я был в Венеции. Приглашенный окрестить фрегат, который снаряжался, я воспользовался этим случаем, чтобы прославить память, мне дорогую, память моего адъютанта, павшего на Аркольском мосту, покрывая своим телом своего генерала, осыпанного дождем картечи. Это судно и несет нас сегодня. Можете ли вы сомневаться, что имя его не является счастливым предзнаменованием?

Еще некоторое время говорил он пламенные слова, чтобы зажечь сердца. Потом сказал, что пойдет спать. На другой день узнали, что он решил из опасения встречи с крейсерами плавать в продолжение четырех-пяти недель вдоль африканских берегов.

С тех пор потянулись однообразные и монотонные часы. «Мюирон» плавал в виду этих плоских и пустынных берегов, куда суда никогда не ходят на разведку, и шел в полумиле от них, не отваживаясь выйти в открытое море. Бонапарт проводил дни в разговорах и мечтах. Ему чисто случалось шептать имена Оссиана и Фингала. Он часто просил своего адъютанта читать вслух «Революцию» Верто или «Жизнь» Плутарха. Он, казалось, не знал ни беспокойства, ни нетерпения и сохранял всю свободу своего ума не столько силой души, сколько благодаря естественной склонности жить исключительно настоящим мгновением. Он даже находил меланхолическое удовольствие в созерцании моря, которое, радостное или мрачное, угрожало его счастью и отделяло его от цели. После обеда, если погода была хороша, он выходил на палубу, и ложился на пушечный лафет в той непринужденной, дикой позе, с которой он в детстве облокачивался на камни своего острова. Оба ученых, адмирал, капитан фрегата и адъютант Лавалетт окружали его, и разговор, который он вел с перерывами, наиболее часто вращался вокруг новых открытий науки. Монж выражался тяжеловесно. Но речь его обличала ясный и прямой ум. Склонный к изысканию полезного, он даже в физике выказывал себя патриотом и добрым гражданином. Бертолле, более философ, охотно строил общие теории.

— Из химии, — говорил он, — не следует делать таинственной науки о превращениях новой Цирцеи, взмахивающей над природой волшебным жезлом. Такие воззрения льстят горячим умам, но не удовлетворяют созерцательному мышлению, стремящемуся привести превращение тел к общим физическим законам.

Он предчувствовал, что реакции, где химик играет роль возбудителя и свидетеля, протекают в точных механических условиях, которые в будущем можно будет подчинить строгому вычислению, Непрерывно возвращаясь к этой мысли, он подчинял ей известные или предполагаемые факты. Однажды вечером Бонапарт, не любивший чистого умозрения, резко прервал его:

— Ваши теории… Мыльные пузыри, порожденные дуновением и дуновением же разрушаемые. Химия, Бертолле, не больше, чем праздное развлечение, пока она не прилагается к потребностям войны или промышленности. Ученому необходимо ставить себе в своих исследованиях определенную, великую, полезную задачу, как Монж, который для того, чтобы делать порох, стал искать селитру по погребам и конюшням.

Сам Монж и Бертолле настойчиво доказывали генералу, что важно овладеть явлением и подчинить его общим законам, прежде чем извлекать из него полезное применение, и что поступать иначе — значит пускаться в опасные потемки чистого эмпиризма.

Бонапарт согласился с этим. Но шарлатанства он боялся менее, чем идеологии. Он вдруг спросил Бертолле:

— Надеетесь ли вы вскрыть своими толкованиями бесконечную тайну природы и проникнуть в неизвестное?

Бертолле ответил, что, не претендуя объяснить вселенную, ученые оказывают человечеству величайшие услуги, рассеивая ужасы невежества и суеверия разумным взглядом на явления природы.