Читаем Франсуа Мари Вольтер полностью

Ограничиваясь в своих эксплицитных определениях философии ее традиционной, чисто этимологической характеристикой как «любви к мудрости», Вольтер фактически наполнил данную формулу новым содержанием. Включая в сферу философского мышления все жизненно важные для человека вопросы, Вольтер вовсе не собирался растворять затрагиваемые им области знания в единой нерасчлененной дисциплине, подобной античной философии. Речь не идет у Вольтера и о том, чтобы представить философию самодержавной «наукой наук», навязывающей свои решения конкретным отраслям знания. Суть производимой Вольтером экспансии философии заключается в другом: во-первых, в прояснении для каждой области знания (и вместе с тем деятельности) наличных в ней мировоззренческих установок; во-вторых, в замене теологических установок антитеологическими. Эти задачи ставились и решались Вольтером в обстановке, когда борьба с насыщавшими сознание людей теологическими представлениями, унаследованными от клерикального средневековья, объективно имела первостепенное значение для социального прогресса и для отражавшей его запросы передовой философии. Как отмечал Энгельс, «мировоззрение средних веков было по преимуществу теологическим… церковная догма являлась исходным пунктом и основой всякого мышления. Юриспруденция, естествознание, философия — все содержание этих наук приводилось в соответствие с учением церкви» (1, 21, 495). Вольтеровский «светильник философии», показывающий несостоятельность идей божественного откровения (антиревеляционизм) и божественного мироправления (антипровиденциализм), явился средством детеологизации человеческого сознания, всей духовной культуры человечества, ибо даже деистические формулы Вольтера имели совершенно иную, сугубо мирскую и гуманистическую ориентацию. Вольтер и другие просветители выводили философию на авансцену культурно-идеологической жизни европейского общества, оттесняя религию.

Вольтер является новатором и в качестве провозвестника социально-активной философии, которая не ограничивается задачей понять жизнь людей в обществе, но стремится преобразовать ее к лучшему в соответствии со своими представлениями об истине и справедливости, не боясь связанной с этим эмоциональности, столь претившей еще такому прогрессивному мыслителю XVII в., как Спиноза. «Плач» и «смех», рассматривавшиеся Спинозой как неподобающие подлинному философу, которому предписывалось бесстрастно-созерцательно расценивать все происходящее «с точки зрения вечности», становятся неотъемлемыми чертами вольтеровских произведений. По убеждению Вольтера, воплощенному в его собственной деятельности, философ — это не пассивный созерцатель происходящего, а воинствующий гуманист, неутомимый борец со злом. Социальный авторитет философа, таким образом, был поднят на небывалую прежде высоту. Философия в понимании Вольтера — это действенное и практически важное знание, в котором под эгидой разума неразрывно соединены две функции: критическо-деструктивная и утвердительно-созидательная. Благодаря Вольтеру и другим просветителям разрабатываемая ими философия становится — впервые в истории философской мысли — знаменем революционных общественных сил, тогда как прежде освободительные движения пользовались религиозными хоругвями, которые мистифицировали цели борьбы, нередко заводили ее в безвыходные тупики примирения о гнетущей действительностью и всегда вносили в нее антигуманистический трансцендентизм.

Далеко идущие новации в области формы философских произведений Вольтера, который сознательно порывал с педантическо-тяжеловесным стилем «метафизических» трактатов, находятся в прямой зависимости от интеллектуальных вкусов, царивших в парижских салонах XVIII в., где очень ценили ясность и краткость мысли, ее непринужденно-остроумное развертывание и где не терпели менторского тона. Если Вольтер как драматург всячески подчеркивал в предисловиях-манифестах к своим пьесам новаторские моменты последних, то в качестве философа он старательно и весьма искусно избегал афиширования оригинальности отстаиваемых им мировоззренческих позиций, представляя их или как установленные массой авторитетных мыслителей истины, или как некие самоочевидности, без труда усматриваемые каждым непредубежденным человеком. Вопросы приоритета в данном случае совершенно не волновали Вольтера, так как главным для него было сознание того, что его идеи лучше всего усваиваются в обществе тогда, когда читатели пребывают в уверенности, что это их собственные давние убеждения, только изящнее и четче выраженные. Кондорсе верно характеризовал Вольтера как человека, «более занятого… поражением» ненавистных ему предрассудков, чем «высказыванием своего гения», и «слишком великого, чтобы тщеславиться своими мнениями, слишком большого друга людей, чтобы всю славу свою не полагать в принесении им пользы» (22, 150).