Читаем Франсуа Антон Месмер полностью

Ему под стать был и другой маг и волшебник, так называемый граф Калиостро, ловко эксплуатирующий, как скажет Стефан Цвейг, золотые прииски глупости человеческой.

Помпадур тайком ночью посещала гадалку — некую мадам Бонтан, чтобы та предсказала ее будущее по кофейной гуще. А кардинал Роган настолько уверовал в искусство волшебника Калиостро, что поселил его в своем дворце, кормил и одаривал, слепо веря каждому его слову. Чем тот, естественно, не раздумывая пользовался и однажды чуть было не погубил своего покровителя, но об этом речь впереди.

Одним словом, тогдашнее общество было поражено разными суевериями и страдало от эпидемии мистического умопомешательства.

В салонах пророчествовали заезжие авантюристы, ловко облапошивая доверчивых слушателей. На стенах домов были развешаны афиши, сообщавшие об опытах кудесников и магов. Некий человек объявил, что на глазах честной публики он влезет в бутылку. И ему верили. Еще бы — ведь об этом черным по белому напечатано на афише. Да и станет ли нормальный человек так нагло обманывать людей, до такой степени издеваться над почтенной публикой! О деньгах за билеты никто и не вспоминал.

Тогда же всплыл еще один кудесник, взбудораживший весь Париж. На улице Ножниц, перед домом, где он жил, постоянно стояли толпы калек и нищих. Они верили, что здесь живет пророк, исцеляющий прикосновением. У целителя был скромный, простой вид: он стал пророком к собственному великому удивлению и как бы невзначай. В конце концов его выслали из Парижа вместе с женой.

Затем объявился ребенок, который заявил, что видит все, что находится под землей. Ему поверили и академики, и журналисты, о чем оповестили в газетах.

Другой мошенник запросил сто тысяч ливров на постройку машины, на которой можно будет путешествовать по воздуху. Доверчивые обыватели собрали эти деньги, которые, естественно, осели в кармане проходимца.

Появились тогда же и всевозможные секты. Одна из них проповедовала философско-мистическое учение своего основателя Сен-Мартена. В книге «Заблуждение и истина» он доказывал, что творимое человеком добро есть реализация закона, установленного некой высшей разумной силой, управляющей миром. По учению этой секты, человек представляет собой падшее создание и в своих нравственных страданиях виноват сам… Воззрения мистика Сен-Мартена оказали тогда большое влияние, в частности, на многих видных русских масонов.

Ненормальное воображение, коим были охвачены многие, толкало в область чудесного и сверхъестественного. Как писал Мерсье, автор вышедшего тогда труда «Картины Парижа», деятельность человеческого ума, возмущенного своим неведением, жажда все узнать и во все проникнуть силой собственного разума, смутное чувство, заложенное в человеке и заставляющее его думать, что он несет в себе зародыши самых высоких знаний, — вот что толкает людей с созерцательным воображением к познанию неведомого мира. И чем гуще покров, наброшенный на этот мир, тем охотнее слабый и любознательный человек взывает к чуду и верит в чудесное. Воображаемый мир является для него миром реальным.

Вот почему Месмер с его загадочной теорией о «животном магнетизме» и практикой излечения пришелся, можно сказать, ко двору в тогдашнем Париже. Сам он, однако, не причислял себя ко всем этим магам и чудодеям. Он врач с дипломом, а не какой-то там шарлатан. И его метод лечения построен отнюдь не на знахарстве, а на строго научной, как он считал, основе. Единственно, чего он добивался, это признания его учеными академии. Но те, как было сказано, проигнорировали просьбу Месмера посетить его больницу.

Тогда он обращается к только что основанному Медицинскому обществу. Он готов продемонстрировать коллегам своих излечившихся пациентов и ответить на все вопросы. Но и тут его ждет отказ под тем предлогом, что судить о результатах лечения можно лишь в том случае, когда известно предшествующее состояние пациентов, а этих данных у Месмера нет.

Месмер садится за стол и пишет новую работу — «Трактат об открытии «животного магнетизма». Это своего рода призыв к ученому миру оказать поддержку и содействие его опытам. Ничего чудесного и сверхъестественного он не обещает. «Животный магнетизм», — уверяет он, — это вовсе не то, что врачи понимают под словом «таинственное средство». Это наука, имеющая свои обоснования, выводы и положения. Он признает, что доныне об этом учении ничего не было известно. Но именно потому было бы несправедливо, чтобы о нем судили лица, ничего не понимающие в том, о чем они будут судить.

Месмеру нужны не судьи, а ученики. «Все мои намерения, — пишет он, — сводятся лишь к тому, чтобы официально получить от какого-либо правительства дом, где бы я мог поместить больных для лечения и без труда, не подвергаясь больше ложным обвинениям, окончательно доказать действие «животного магнетизма».