Читаем Франсиско Гойя полностью

Несмотря на то что он не испытывал никакой симпатии к французам, художник остался при новом дворе – просвещенный брат императора умел ценить искусство и закрывать глаза на такие мелочи, как чьи-либо политические взгляды. Гойя был слишком знаменит и слишком значим, чтобы можно было взять и отказаться от его услуг. И живописец продолжал делать то, что положено придворному художнику, – писал портреты знати, а свой патриотический порыв сдерживал до поры до времени. Так, в 1811 г. он создает портрет Антонии Сарате, глядя на который можно заметить, что в искусстве Гойи умерла традиция парадного портрета, – на портрете перед нами женщина, живущая полной жизнью души и тела.

В 1812 г. скончалась жена художника Хосефа Гойя, урожденная Байеу. Нельзя сказать, чтобы супруги были душевно близки; однако, конечно, смерть жены не могла не повлиять на придворного живописца. Возможно, к этому времени относится начало его отношений с дальней родственницей Леокадией Вейсс, впоследствии – матерью его двоих детей (вполне вероятно, что они встретились гораздо позже). Исследователи до сих пор не могут прийти к выводу, кто изображен на женском портрете 1814 г. – Хосефа (но тогда работа, конечно, сделана до 1812 г.) или Леокадия. Художник вел уединенную жизнь, стараясь не показываться при дворе, но, несмотря на это, в 1812 г. он создает портрет английского герцога и военачальника Веллингтона, смертельного врага Жозефа Бонапарта.

Когда же французские войска после многочисленных поражений Наполеона в 1814 г. все же покинули Испанию, Гойя обратился к представителям власти с просьбой позволить ему выразить «сильнейшее желание увековечить своей кистью самые замечательные и героические подвиги наших повстанцев против тирана Европы» [2, с. 64]. Так, в 1814 г. родились полотна «Восстание на Пуэрто дель Соль 2 мая 1808 года: бой с мамелюками» и «3 мая 1808 года: расстрел повстанцев в Мадриде», а также серия офортов «Дезастрес де ла гуэрра».

«…В картине «Расстрел 3 мая 1808 года…», где [Гойя] почувствовал Христа и Его страдания, где он выразил героизм и мученическую смерть за веру, Гойя явился единственным и никем не превзойденным художником. Патриотизм и любовь к человечеству позволили Гойе ощутить великую силу веры: его бродяга, широко раскрывающий руки, кажется нам Христом, ожившим на Голгофе. Такое создавшее эпоху отношение к теме имеет исключительное значение: Гойя выражал свое религиозное чувство не в композициях религиозного содержания, а тогда, когда находил стимул для выражения собственной религии независимости, свободы, человечности. <…> В самом начале [XIX] века <…> не принадлежа ни к одной из группировок свободомыслящей интеллигенции, Гойя в «Расстреле 3 мая» одной силой своего гения раскрывает задачу всего века. Новому пониманию религиозного чувства отвечает совершенно новое художественное восприятие» [2, с. 40]. Все жалкое и обыденное Гойя поднимал на высоту.

Гойя сумел словно воочию увидеть расправу врага над своими соотечественниками. «Расстрелы происходили ночью, и художник на своих полотнах отразил это. Тем более что сумрачная ночная атмосфера усиливает ужас происходящего. Один из первых биографов художника записал рассказ слуги, который сопровождал хозяина ранним утром на место казни восставших. «Среди луж крови мы увидели множество трупов. Одни лежали на спине, другие – уткнувшись лицом в землю, кто-то застыл, упав на колени и словно целуя землю, а один, будто моля о милосердии или проклиная, простирал руки к небу»» [4, с. 308].

Здесь нельзя не вспомнить полотно 1780 г. «Распятие Христа». В той давней работе художник, еще только поднимавшийся на социальные и творческие высоты, сумел выразить высокую концентрацию страдания, огромного духовного напряжения на грани смерти. Сейчас этот опыт ему, безусловно, пригодился.

Современного любителя искусства, хорошо знакомого со множеством живописных произведений на рубеже XIX–XX вв., не удивить образом оборванца. Но в начале XIX столетия это была настоящая революция в живописи. Для наглядности, чтобы показать революционность новой манеры Гойи, искусствовед Лионелло Вентури недаром сравнивал художественные решения живописца Гойи с искусством его современника, великого немецкого поэта Иоганна Гёте, придерживавшегося в том числе и эстетики классицизма. У Гёте в поэме «Герман и Доротея» (1794 г., за 12 лет до «Расстрела 3 мая» Гойи) простой немецкий парень Герман, сын трактирщика, человек из народа, имеет породистых лошадей с посеребренной упряжью, чистую повозку, кормит своих коней крупным овсом, владеет великолепным лугом, на котором произрастает изумрудно-зеленая сочная трава. Ничего подобного, конечно, не было в действительности. Меж тем Гёте ничто не мешает подменить реальность идеалом, и современники конечно же не усмотрели в таком подходе ничего удивительного. Но принципиально по-иному работал Гойя.