Читаем Фосс полностью

Неизвестно, поднимемся ли мы над деревьями в любой полдень по своему желанию. Мы только и ждем, чтобы приколоть на спины ситцевые крылья. Приходят посмотреть родители и гувернантки, да еще старики, которые, возможно, видят. Мы бежим, и машем крыльями, и радостно кричим, и поднимаемся — на фут? Все хлопают, и притворяются, и расходятся, не зная, что мы летали над вершинами деревьев. Мы наслаждаемся безграничной свободой снов, в которые не верит никто, разве только шутит за завтраком над тем, что приснилось ночью.

Крапивный дом печальнее. Он задыхается в крапиве. Она растет выше окон. С карнизов падает штукатурка. Летом после обеда идет дождь.

Мужчины и женщины обмениваются мыслями и становятся злыми; они не могут наклониться дальше вперед, иначе сделали бы это. Они признают, что ножи для масла не режут, и раздобыли другие, которые ждут их в спальнях. Вы обращали внимание на вены на толстых, думающих шеях?

Дети не должны думать, зато им дозволено страдать и репетировать будущее, даже упражняться в поцелуях на ватных стеганых одеялах. В окна влетает запах горячей, мокрой крапивы и долгого лета. Желтые ящики трюмо пахнут пустотой. Мы не разложили свои вещи, в этом доме мы долго не останемся.

О, детство в лунном свете среди араукарий и неподвижных статуй! Какое ты твердое — я сломал руку, чтобы убедиться, и рана пахла порохом и морозом. Часто шаги на гравиевых дорожках были не моими, а тиса и лавра; иные голоса уносили прочь от меня мою песню; лица принадлежали вовсе не тем, кого я знал. Все они лихо кружились в танце, только я один оставался пленником камня.

Я уже ничего не ждал, и вдруг мне было даровано знание: так оно и есть. Мы встречаемся лишь на расстоянии, а сближают нас сны. Яркие утра подобны скачущим лошадям. Спасательная веревка превращается в волосы. Молитва, конечно, сильнее, но что такое сильный?

О, детство! О, иллюзии! Время не порвет вашу цепь из пестрых носовых платков, не избавится от кружавочек и оборочек…»

Читая поэму, Фосс ненавидел ее и возмущался. Так сумасшедшие на улице оборачиваются и пристально смотрят, и вторгаются в чужую душу, и мысли их переплетаются, и они познают друг друга, так и это стихотворение набросилось на читателя, и теперь он кусал ногти, чувствуя себя изобличенным.

Если он и продолжил листать книжку и всматриваться в темные каракули на смазанных страницах с загнутыми уголками, то больше не испытывал ни малейшего энтузиазма. Честно говоря, видеть он не хотел, но чувствовал, что должен. Свет гаснущего костра был неумолим.

Собственное дыхание преследовало его, пока он читал расплывчатые страницы. В тот ночной час звуки были тонки и ужасны. Даже спящие, которые обычно ворочались и звали друг друга, обратились в камень, на бледно-коричневых неподвижных телах лежала пыль бледного сна.

И тогда Фосс нашел еще одно произведение и едва не разорвал книжку пополам, чтобы лучше разглядеть строчки. Оно было озаглавлено «Заключение» и написано той же робкой рукой, с такой же глубокой оборонительной линией под ним. Лемезурье написал: