Читаем Фонтан переполняется полностью

– Да, – ответил папа и неожиданно впал в свое обычное агрессивное состояние, хотя и продолжал говорить тихо сквозь зубы. – И это неоспоримый аргумент в пользу учреждения апелляционного суда. Ума не приложу, почему твой дядя с такой упертостью выступает против него. Независимость судебной власти от исполнительной – один из главных залогов наших свобод. Фигура судьи из плоти и крови, который волен воротить все, что ему вздумается, смердит до небес, потому что смердят человеческая плоть и кровь и человеческая воля. Мы обладаем способностью секретировать политическую мудрость и выделять ее в форме систем, потрясающих своей логичностью и соответствием нашим нуждам. Но мы остаемся непоследовательными и разнузданными, так что все наши системы действуют чудовищно несовершенно, потому что управлять ими должны мы сами. Для этого мы создаем общее английское право и в нужном месте на страже конституции ставим судью, но приходит день, когда время и, как я подозреваю, некий удар судьбы превращают судью в маразматичного, озверевшего Пана, у которого из-под мантии торчат козлиные копыта, а парик пронзают рога. Делать судей неподконтрольными никому абсурдно. Если мы освобождаем судью от политического надзора, то по крайней мере должны назначить другого судью, который сможет прищучить его. Но один судья не должен контролировать другого единолично. Тогда смердящие кровь, плоть и воля будут кататься в пыли со смердящими кровью, плотью и волей. Надо, чтобы трое судей действовали сообща, чтобы каждый из них думал о системе, пусть даже преимущественно ради того, чтобы щелкнуть по носу остальных. Это заставит их следовать букве закона. Впрочем, тебе все это наверняка отлично известно, ведь твой дядя так старательно закрывает глаза на эти неоспоримые истины.

– Умеешь ты загнуть, старина! – возразил мистер Пеннингтон. – Ни один человек не разделяет твоих взглядов на апелляционный суд, который ты предлагаешь учредить. Даже самые убежденные сторонники этой схемы среди моих знакомых из палаты не думают о нем так, как ты. Они просто считают, что какой-нибудь бедняга может предстать перед слишком старым судьей или перед болванами-присяжными или связаться с бестолковым адвокатом, и в таком случае будет справедливо дать ему еще один шанс. Но дядя с ними не согласен. По его словам, единственный способ помочь людям – это удерживать их от совершения преступлений, а единственный способ их удержать – заставить их уважать закон, а если ты признаешь, что судьи могут ошибаться, то подрываешь уважение к важнейшей составляющей закона. Таково его мнение, а тебе, понимаешь ли, надо быть практичным. В этом твоя слабость, не так ли, дружище? Согласись, что практичным тебя не назовешь!

– Ты удивишься, насколько я практичен, – ответил отец. – А теперь слушай. Около года назад ты и твой дядя устраивали в обеденном зале для посетителей вечер в честь какого-то француза, когда я ужинал с Крессоном. Мы поздоровались друг с другом. Потом я краем глаза увидел, что он спросил тебя, кто я такой, и ты ему ответил. Что ты ему обо мне сказал?

– Ч-что я о тебе сказал? – заикаясь, переспросил мистер Пеннингтон и покосился на меня.

– Что ты обо мне сказал?

– Ну как же, что ты самый блестящий провокационный писатель своего времени и что ты служишь редактором маленькой пригородной газетки, но твои передовицы цитируют национальные газеты, а еще я напомнил ему, что это ты написал памфлет в защиту Тернера. Ну, ему это, конечно, не понравилось.

– Не сомневаюсь. Я и сам считаю, что достаточно было просто вытащить Тернера из Калькуттской тюрьмы, а во всей этой шумихе не было необходимости. Этот человек – негодяй. Когда он вернулся в Англию, я отказался его принимать. Но общественность требовала иного. И в принципе они были правы. Он стал жертвой совершенно неконституционной практики. Но продолжай же. Что еще ты ему сказал?

– Я сказал, – вздохнул мистер Пеннингтон, – что ты неподкупен.

– Сдается мне, что, скорее всего, ты выразился иначе. Повтори мне слово в слово, что именно ты сказал.

– Дело было год назад, – взмолился мистер Пеннингтон, – разве все упомнишь? Ну ладно, я сказал, что ты неподкупен и что если бы даже согласился на взятку, то интеллектуальная честность помешала бы тебе ее отработать.