Читаем Фонтан переполняется полностью

– Более виновна, – перебил его папа. Я знала, что ему хотелось прерваться и объяснить, что причислять Лукрецию Борджиа к убийцам – грубая ошибка, которую не разделяет ни один серьезный историк. Но он продолжал: – Я попросил бы тебя учесть, что за помилование миссис Филлипс выступают две группы людей. Массовое сознание искажает все, что втискивает в свои рамки. Существует уйма идиотов, которые верят, будто миссис Филлипс не отравляла своего мужа, что сиделка перепутала лекарства, а слуги, сговорившись, дали ложные показания против ненавистной хозяйки. Разумеется, это вздор. Но не совсем. Массовое сознание неспособно безосновательно породить даже чистый вздор. Ведь слуги действительно ненавидели миссис Филлипс и действительно дали против нее ложные показания, да такие, что у меня кровь застывала в жилах, и я спрашивал себя, что за черные глубины преисподней извергли из себя этих несчастных. Но есть и другая группа ее заступников. Многие утверждают, что миссис Филлипс должна быть помилована, потому что не получила справедливого суда. Это обоснованное утверждение. Я присутствовал на суде с сестрой этой женщины с момента, когда ее привели на скамью подсудимых, до момента, когда ее увели в камеру, приговорив к смертной казни. Она не получила справедливого суда. Его честь судья Лудост вел процесс как сумасшедший, потому что он и есть сумасшедший. Он без конца перебивал адвоката. Он вмешивался и запугивал свидетелей защиты. Он вставлял замечания, целью которых было создать предубеждение против нее на основании обстоятельств, не имеющих отношения к предмету разбирательства. В своей заключительной речи он представил ее присяжным как женщину, не заслуживающую того, чтобы они были к ней справедливы, и, хуже того, наставлял их не только в вопросах права, но и в том, что касается фактов. А все потому, что он такой же буйнопомешанный, как любой из нынешних пациентов Бедлама.

– Ох, старина Лудост! – вздохнул мистер Пеннингтон. – Такой умный человек!

– Позволь, откуда ты это знаешь? – спросил папа.

– Мне говорили, – ответил мистер Пеннингтон с величайшим простодушием. – И конечно, до меня доходили слухи, что в последнее время он сам не свой. В моем избирательном округе произошло то же самое. Он, знаешь ли, недавно был в Северном судебном округе. Дядя беспокоился, когда это случилось. Что и говорить, и судьи стареют.

– Преклонный возраст не оправдывает случившееся на процессе над Филлипс, – возразил папа. – Позволь рассказать тебе о том, что я слышал и видел.

– О, не беспокойся, – сказал мистер Пеннингтон. – Я читал обо всем в газетах.

– То, что ты читал в газетах, написано не мной. Возможно, я расскажу тебе нечто, что упустили бездарные писаки. Роуз, подожди здесь.

Они отошли в центр огромного круглого холла и простояли там около четверти часа. Рассказывая свою историю, отец положил руку на плечо мистера Пеннингтона и, к моему удивлению, выглядел очень спокойным. Когда он разговаривал сам с собой в саду, то обычно бурно жестикулировал, а когда прерывался, чтобы с довольным смехом повторить какую-нибудь фразу, было очевидно, что она понравилась ему своей агрессивностью. Но сейчас слова лились из него умеренным потоком, видимо, так он подстроился под более мягкий характер мистера Пеннингтона; ибо мистер Пеннингтон, будучи выше моего папы, нагнулся, чтобы лучше его слышать, и склонил голову набок, так что я могла наблюдать за выражением его лица. Хотя иногда то, что говорил отец, его заметно огорчало, в нем не промелькнуло ни тени недоверия и, в отличие от многих людей, которые слушали нас, он ничем не показал, что мы принимаем это дело слишком близко к сердцу. Очевидно, папа нашел к нему подход. Я сидела в середине громадной супницы с мясным бульоном и смотрела сквозь его коричневую толщу, как мой отец спасает жизнь миссис Филлипс, тем самым избавляя от страшного горя тетю Лили и Нэнси, и раздувалась от гордости. Я глядела на проходящих мимо людей, которые с удивлением таращились на меня, замечая, что школьница сидит одна в месте, где в то время женщины появлялись редко. Я бросала на них жалостливые взгляды, потому что они не были детьми моего отца.

Наконец они вернулись к скамье, и мистер Пеннингтон мрачно произнес:

– Так вот как все было.