– Становиться убийцей ради такого выродка? Как-то это… жалко.

– Ты забываешь, я же уже убийца, как бы. Он меня доведет, честное слово. Уже довел.

– Отправь его куда-нибудь лечиться, – неожиданно предложила я.

– Так он же, сука, сбежит.

– Отправь туда, откуда не сбежит.

– Вот мне делать больше нечего. Умер бы он… Всем бы легче стало.

– А мне его жалко.

– А мне нет.

Он действительно не испытывал к Джонни никаких чувств, кроме глухого раздражения. А я не могла смотреть на отвратительного торчка без слез страха и тоски.

– Отправь его лечиться. Для тебя это даже не дорого.

– Да ты достала. Никому нет до него дела, вот и ты прекрати париться. Он не человек даже. Так, белковое тело, которое только и ждет, чтобы сдохнуть.

– Неправда.

– Правда, и ты это знаешь.

– Пожалуйста, – продолжала упрашивать я, – Я из-за него рехнусь.

– Зачем он вообще живет? Ты об этом думала? Убожество и страдание. Какой смысл ему в этом помогать?

Вардан снова отвернулся, увлекшись игрой в наперстки с самим собой. Таким образом он тренировал свою хвалёную престидижитацию. Я кричала на него так, что заложило уши. Вардан был непреклонен.

– Ты не задумывалась, о скольких, глядя на них со стороны, мы думаем: разве не легче им было бы умереть? Вот ты поразмысли. Люди живут, и их жизнь – это мучения. Непрекращающиеся, убийственные мучения. Неизбывные. Их жизнь – это пытка. И ты хочешь ее длить?

– У меня дедушка такой, – сказала я.

И добавила:

– И дядя.

И подумала:

– И я.

– Ну вот. Чем такой ход событий лучше, чем эвтаназия по психическим показаниям?

Я не знала, что возразить, и ухватилась за самый очевидный аргумент:

– В случае с неизлечимо больными ты знаешь наверняка, что у них не будет больше не одной счастливой секунды. Как ты можешь это гарантировать, например, Джонни?

– Могу. И тебе могу. Ты сама говоришь, что всегда несчастна.

– В целом – возможно. Но ты сознательно лишишь меня мелких радостей. Я не хочу умереть, когда пью утром кофе. Или когда ты меня трахаешь, – сказала я в отчаянной попытке увести разговор в более жизнерадостное русло.

– Я могу убить тебя, пока мы трахаемся, – меланхолично предложил Вардан,– И вообще: «мелкая радость»?!

Мы рассмеялись.

– Убивай. Потом сам будешь моим родителям объяснять ход своих мыслей.

– Мне как-то никогда не приходило в голову, что у тебя есть родители.

– Поверь мне, моим родителям никогда не приходило в голову, что у меня есть ты.

– А я есть? Ты уверена, что это не фокус?

– О, ты есть!

– Расскажи, – потребовал Вардан.

– Ты умный, злой, циничный, гордый, с непереносимым характером.

– Это все не то, я должен быть особенным.

– Все люди особенные.

– Может быть, но одни гораздо особеннее других. Не спорь, это глупо.

Ему не нравилось, что я отказывалась говорить с ним о нем.

Он отвернулся, чтобы положить сахар в кофе, и на этом разговор был закончен.

8. Муравьи под водой

Я сидела у Вардана, совершенно измученная, и пила сок. Под крышкой оказался занимательный факт:

– Муравьи могут две недели прожить под водой, – прочла я вслух, – Не дыша.

Прямо как я, подумалось горько и истерично. Прямо как мы. В комнате никого не было. Голова болела до черноты, до слепоты.

– Breathe under water till the end, – прошептал Моррисон из наушников.

– А-а-а-а, – простонала я самой себе, жмурясь от проникавшего через задернутые шторы света.

Передо мной материализовался Вардан. За последний месяц он похудел и осунулся. Бледные отёкшие руки в пигментных пятнах. И лицо такого странного землистого оттенка, какой бывает у природно смуглых людей, когда они долго не видят солнца. Он расчесывал на руках и лице язвочки, уродливые и плешивые, но хуже всего было то, что он кусал губы. Они, видимо, перестали заживать и выглядели как красно-черное месиво ранок и трещин с белыми лохмотьями ссохшейся кожи.

Он был в черном свитере и джинсах. Ему всегда было холодно по ночам, я прижималась к нему и дышала ему на руки, касаясь губами его пальцев. Они были сухие, шершавые, во рту оставался солоноватый вкус кожи. Его было непереносимо жалко, как, впрочем, было жалко и себя, и всех нас.

– Смотри что у меня есть, – со слабым оживлением сказал Вардан, доставая из кармана что-то, что я сначала приняла за мятую бумажку. Это был пакет из аптеки. На пакете значилось имя: Роберт Мёрфи, мистер, дата рождения и адрес. Я лениво отметила, что мы почти соседи. Внутри, едва заметная, лежала ампула. А на ней, мелким и отчетливым шрифтом, стояло: Morphine Sulfate, 30mg/1ml, intrav., то же имя, адрес и серийный номер.

– А где Роберт Мёрфи?

– Умер.

Меня передернуло.

– Ты со мной? – Спросил Вардан.

– Не-а.

– Ну, тогда тебе придется мне помочь.

– Как?

– Я не умею делать уколы. Даже в задницу не умею. Ты ведь умеешь?

– Только теоретически.

– Ну, я даже теоретически не умею.

– Даже не пытайся меня уговорить, – запаниковала я, – Я же могу тебя убить! Нахрен, – добавила я, чтобы не звучать, как героиня романа.

Мне одновременно было очень смешно и очень не смешно. Страшно тоже было, да так, как будто он приглашал меня спрыгнуть с ним с крыши. Отговаривать его я не видела ни малейшего смысла.