Читаем Флейшман в беде полностью

Отец Тоби был врачом, и его дядя тоже был врачом, а его сестра одно время хотела стать психологом, но потом сдалась и решила просто выйти замуж, молиться и размножаться. Флейшманы взрастили в душах своих детей образ человека в белом халате, несущего утешение, мир и исцеление всем страждущим. Если по выходным соседские дети разбивали себе коленки или сваливались с температурой, их родители стучались к Флейшманам, хотя, возможно, им было ближе бежать к доктору Ляпису, другому специалисту по внутренним болезням. Согласно Тоби, это и значило жить правильно. В этом было достоинство и доблесть. Когда-то в этом были еще и деньги. Профессия врача и до сих пор приносила деньги. Только теперь это были не деньги.

Ну хорошо, сказала Рэйчел. Будь гепатологом. Но тогда уж – самым лучшим. «Я знаю, что ты станешь самым успешным гепатологом в Нью-Йорке. В мире». Она никак не умела говорить о деле его жизни без численных индикаторов; в ее версии оно становилось похожим на какой-то спорт, рекорды в котором можно измерить и сравнить.

А теперь он шел на повышение. Слышишь, Рэйчел, он идет на повышение. Не обязательно быть каким-нибудь скользким прохиндеем, чтобы продвигаться по службе. Можно просто хорошо делать свою работу. Он станет заведующим подразделением, а потом, когда Филиппу опять продвинут наверх, ему предложат должность завотделением. Он откажется, потому что знает: в этом деле по мере роста отдача сокращается. Он не такой, как они все. Он не стремится состоять в правильном клубе, играть в гольф с нужными людьми (или вообще играть в гольф) и сидеть в нужных советах директоров и комитетах. У Дональда Бартака была Мэгги Бартак, неутомимая жена, которая устраивала званые ужины, вращалась в свете и организовывала сборы на благотворительность. Жена Тоби была не такая. На такой он бы и не женился.

Мать Тоби всегда говорила ему: «В каждой паре есть место только для одной звезды». Тоби шутил, что прицепил свой вагон к счастливой звезде, и Рэйчел косилась на него и говорила: «Это уж точно». Но Тоби никогда не приходило в голову, что если его мать и права, то звездой в их паре была именно Рэйчел. То есть он был настолько влюблен в дело своей жизни, что ему даже в голову не приходило: человек, движущийся по своему пути, чтобы оставить яркий, заметный след в мире (в противоположность его не очень впечатляющему вкладу), и есть звезда. К тому времени, как Бартака повысили, Рэйчел уже ушла из «Альфуз и Лихтенштейн», облапошив агентство, которое привело ее к успеху, то есть забрав с собой его клиентов, чтобы открыть собственную лавочку. Клиенты последовали за ней без звука: они умели распознать человека с бульдожьей хваткой.

За считаные недели агентство Рэйчел начало получать доход. За несколько месяцев оно стало ликвидным. Тоби ужасно гордился женой; любой муж гордился бы такой женой. Но Рэйчел работала по многу часов в день, и они оба знали, что пройдут годы, прежде чем длина ее рабочего дня войдет в какие-то рамки. Ханна только что родилась, и ни Тоби, ни Рэйчел не хотели, чтобы дети остались целиком на нянек. И Тоби начал планировать свою работу в больнице так, чтобы, кровь из носу, каждый вечер быть дома в половине шестого. Он работал такие же двенадцатичасовые смены, но начинал их раньше и никогда не задерживался. Он больше не оставался после работы, чтобы выпить в кабинете у Бартака.

Он жаловался, что скучает по жене. Он жаловался, что деньги не так важны, как то, что от нее должна получать Ханна и, да, так и быть, он готов в этом признаться: и он тоже. По ночам он пересматривал старые эпизоды ситкомов. Он водил Ханну на детскую площадку на Семьдесят второй улице и качал на качелях, произнося «выше дома», когда толкал, и «выше неба», когда она возвращалась маятником. Наблюдал, как Ханна полюбила груши, потом возненавидела их, потом опять полюбила и наконец стала, как все люди, любить их только иногда. Он читал новый сборник Арчера Сильвана, ходил гулять, слушал Rolling Stones и White Stripes на новом айподе, потом на новом айфоне и обожал возиться с Ханной, но ему не хватало взрослых разговоров и общения с кем-нибудь, кто сам его выбрал. Солнце вставало и садилось, листки календаря облетали. Ханна стала поворачиваться на бок. Ханна стала садиться. Ханна поползла. Ханна пошла. Ханна смеялась. Ханна плакала. Ханна хотела, чтобы он играл с ней в «сороку-воровку». Ханна стала есть сама. Ханна стала сидеть в прогулочной колясочке по-турецки, как маленькая взрослая. Ханна подражала матери – брала телефон Тоби, ходила по комнате и болтала в телефон какую-то чепуху. Ханна возненавидела игру в «сороку-воровку». Ханна заговорила. Ханна научилась считать. Ханна пошла в школу. Тоби любил ее так сильно, что мысленно все время стоял на коленях.