Читаем Финляндский разгром полностью

английского гласит: "Я оставляю адрес без внимания. Я считаю его неуместным, так как Наш Манифест 3-го февраля касается общего законодательства Империи, а не местного." Депутация отправилась назад, и возвращение ее домой было сигналом к небывалым еще овациям. "Когда в воскресенье вечером", говорит корреспондент английской газеты, "длинный, специальный поезд, задержанный на несколько часов мятелицей, приблизился к Гельсингфорскому вокзалу, не только платформы и залы, но и площадь перед зданием его были покрыты многочисленною толпою народа. Как только первый из делегатов показался из вокзала, кто-то на улице затянул финский национальный гимн. Гимн был подхвачен, голоса возвысились и разрослись, и сами здания кругом стали, казалось, отвечать на торжественные звуки. Толпа обнажила головы и расступилась перед делегатами, пробиравшимися в город, из которого они лишь несколько дней тому назад выехали в тщетной надежде уяснить царю впечатление, которое его действие оказало на финский народ. Вечером городские власти дали банкет в честь депутации, и ораторы от имени нации выразили благодарность ее членам, которые оставили далекия пепелища для того, чтобы сообщить монарху желание и надежды народа."

-----

В общем можно сказать, что, за исключением некоторых, абсолютно изолированных и неловких попыток со стороны таких лиц, как г. Стэд, — оправдать царский манифест, вся заграничная пресса, без исключения, и все политические общества без различия оттенков и направлений отнеслись к нему отрицательно. Несомненно, негодование, вызванное им, еще усилилось в виду того, что он явился почти накануне Гаагской конференции, созванной по инициативе царя. Появляется всюду ряд изданий по финляндскому вопросу. Так в Англии сразу возник специальный журнал, посвященный финляндскому вопросу, а одновременно и вслед за ним стали помещаться в газетах и журналах многочисленные корреспонденции и статьи, в роде приведенных выше. Спустя несколько месяцев, в ноябре 1899 г., появилась книга г. Фишера под заглавием "Финляндия и цари", которая сразу нашла себе

— 46 —

обширный круг читателей. Во Франции стали появляться памфлеты и брошюры, из которых заслуживает особенного упоминания книжка Рене Пюо (Puaux) с предисловием Анатоля Франса. Также и в Америке появилась резкая брошюра под заглавием "Русское вероломство в Финляндии", изданная вновь основанным "Финно-американским центральным комитетом Нью-Иорка для протеста против руссификации Финляндии." Но всего, что появилось там и здесь, не перечислишь; не перечислишь также и тех сочувственных собраний, которые имели место в разных местах Европы. Мы укажем лишь на большое собрание в Антверпене "Всеобщей Голландской Лиги" под председательством проф. Поля де Мона, на котором держали сочувственные Финляндии речи представители различных политических и религиозных течений; на собрание Литературного и Социального Кружка в галлереях королевского общества британских художников в Лондоне под председательством пастора Генри Митчелля; на массовый митинг Кингслэндского воскресного общества, на котором говорила известная г-жа Орглистон Чапт; на формальное сочувствие финской прессе, выраженное в специальной резолюции съезда журналистов в Риме; на протест против царского манифеста, выраженный сепаратистской партией в Барцелоне и подписанный 34-мя обществами и группами и редакциями десяти газет; на большое публичное собрание в Брюсселе, при участии многих профессоров университетов, на котором было выражено сочувствие Трансваалю и Финляндии, и, наконец, на интерпеляцию известного депутата в британском парламенте, в которой тот, изложив содержание военного законопроекта, предложенного царем на рассмотрение сейма, и указав на его очевидное и вопиющее противоречие букве и духу рескрипта о мире, спрашивает правительство, не считает ли оно нужным войти по этому поводу с представлением к царю?

Но самым замечательным инцидентом, вызванным царским манифестом, было составление международного адреса с целью поддержать финляндцев путем торжественного заявления всеобщего сочувствия им. Идея о подаче царю международного адреса зародилась, вероятно, одновременно в разных странах. Ее подхватили лучшие люди науки и литературы

— 47 —