Читаем Филумана полностью

– Пить! – громко, как глухому, сказала я, начиная раздражаться от невозможности толком объясниться с собственным сыном. – Вода где-нибудь у вас имеется? Ручей, источник какой-нибудь? Может быть, питьевой фонтанчик? А? С газировкой? Что-то ведь ты пил все это время!

Бокша едва слышно застонал и открыл глаза.

Взгляд его был мутен и нехорош. Взгляд блуждал, не задерживаясь ни на чем, пока не остановился на съедобных плитках в руках у моего сына.

– Дайте… – прошелестел умоляющий голос, слабая рука чуть приподнялась, и Олежек, быстро потерев пунцовую плитку ладошкой, вложил ее в подрагивающие пальцы Бокши.

Процесс насыщения изголодавшегося человека – не особо эстетичное зрелище. Лежа на боку, Бокша чавкал, давился, кусал, снова жадно чавкал и кусал… Потом в изнеможении выронил остатки плитки, блаженно улыбнулся мне, пробормотал: – Княгиня…

И отключился. На этот раз – просто заснул.

– А пить?.. – уныло поинтересовалась л и безнадежно махнула рукой. Если честно, то меня и саму тянуло в сон. Вроде бы должна была отоспаться в свой песчаной берлоге на всю оставшуюся жизнь —так нет…

– А где твоя кроватка? – поинтересовалась я у сына, усиленно раздирая слипающиеся веки. – Куда ты ложишься спать?

– Ать, – отозвался мальчик. Протянул руку к моей ладони. – Ди.

– Пойдем, – согласилась я.

И на усталых, ватных ногах приплелась за ним в совершенно нежилого вида катакомбу. Узкую, мрачную, несмотря наЪран-жевые блики редких перистых облачков под низким потолком – а может, и благодаря им. Длинную —такую, что ее дальняя стена терялась где-то за пределами видимости. Неровные бурые стены покрывала шерсть разросшегося мха. А довершали убожество пейзажа гнутые ржавые штыри чуть не моего роста, натыканные в беспорядке здесь и там.

– Ать, – приветливо сообщил сынишка, указывая ладошкой на парочку особо мерзких штырей.

Я недоуменно приблизилась к ним, пытаясь сообразить, как все это понимать: не предполагает ли Олежка, что я после своей песчаной люльки смогу заснуть, только взгромоздившись на штырь?

Последнее, что я запомнила, – это чувство тихой радости от прикосновения тела к чему-то мягкому и пушистому. Такому, на чем приятно и растянуться, и расслабиться, и подремать всласть, забыв обо всем на свете…

* * *

Сон был развесело-сияющий: радужно брызгающийся водопад, радостное купание в его струях, солнце – очень много солнца. И полная, какая-то невероятная свобода, когда можно все. И что бы ты ни сделал – все будет просто классно!

Даже оранжевые облачка, которые я увидела, открыв глаза, тоже еще как бы соответствовали сну. Но остальное!… Что за жалкая фантазия была у создателей всех этих погребов. Я бы даже сказала – извращенно-жалкая. Сплошные закоулки, бугристые пещеры, катакомбная угрюмость… Единственная ровная стена – на пищевом складе! Единственное подлинно красивое блюдо – оказывается, чуть ли не отхожее место.. Странное понимание бытовой эстетики. А ведь могли бы, судя по всему, построить настоящий дворец – технический уровень вполне позволял..

Ладно, не будем о грустном.

Я вышла – яко Афродита из пены – из полупрозрачной массы, пузырящейся между двумя ржавыми шестами. И масса с тихим умильным вздохом исчезла за моей спиной.

Зато впереди возник коленопреклоненный, покаянный Бок-ша Все еще истощенно-худой, но уже чисто вымытый. В стираной, хоть и рваной, рубахе С ясным взором кротких глаз.

– Ты чего тут делаешь? – недовольно поинтересовалась я.

– Вас дожидаюсь, – покорно склонив голову, ответствовал ант, – Пока вы, княгиня, и княжич Олег Михайлович изволите покинуть опочивальни свои.

– Это опочивальня? – Я невольно оглянулась на гнутые ржавые железяки позади.

– Это та, которую вы изволили выбрать А Олег Михайлович всегда почивают вон в той, – Бокша указал в дальний конец мрачного коридора, где неявным облаком продолжала пузыриться капля полупрозрачного киселя.

– Княгиня, вы уж накажите меня как следует, – попросил Бокша со слезой в голосе – Что я по скудоумию своему кинул княжича на столь продолжительное время. Ведь, почитай, цельный месяц меня с ним не было. Виноват я, ох виноват!… Так бы и помер с сим грехом тяжким. Спасибо вам, матушка-княгинюшка, что не дали помереть, что пришли, выручили меня, бестолкового…

Бокша, и правда, был виноват, но выговаривать ему за это, а тем более наказывать (как? по щекам княжеской дланью отхлестать, что ли?) что-то не хотелось.

– Сначала дай мне умыться после сна, – приказала я. – А после уж разберемся. В чем ты виноват и что тут у вас делается. Показывай, где здесь умывальня и прочие удобства.

– А и нету умывальни, – озадаченно присев на коленях, сообщил ант.

– Ну где-то ж вы моетесь?

– В опочивальне.

– Там? – Я ткнула пальцем за спину. Бокша закивал.

– Но как же я там могу умыться? – с сомнением уставилась я на анта.

– Так уже ж. – Бокша замялся недоуменно.

– Что уже?

– Помылись уже. Вы ж, княгиня-матушка, и так чистая…

– Чистая? – Я взглянула на свои руки, потрогала щеку. Ощущение чистоты и вправду присутствовало.