Читаем Ферзи полностью

Господин Чушеевский, ощущавший себя в этом чрезмерно помпезном кабинете немного неловко в своём потрёпанном старомодном костюме и измятой, давно утратившей свои отличительные черты мантии. В такие моменты лепетал часто и быстро, будто имел лимит на время говорения и старался любой ценой уложиться в отведённые сроки. Неизвестно, неблагодарное призвание духовника или исключительно интеллигентное происхождение послужили появлению у него такой манеры речия, но въелась она в уважаемого чародея накрепко. А уж с учётом тихого, весьма высокого голоса не оставляла равнодушной никого, особенно, когда любивший устраивать хмельные оратории Мастер вжимал в худые плечи свою округлую лысоватую голову и принимался активно жестикулировать, не отрывая локтей от боков. При этом высокий мужчина сильно сутулился и постоянно качался вперёд, как синтинский болванчик, вызывая у слушателей неосознанную агрессию.

Внешность же Владомира Адриевича вызывала скорее печаль и сожаление по бездарно загубленному генофонду. Былая выдающаяся красота, доставшаяся от смелого смешения кровей гостей княжества и мелких ратишей, слишком рано начала увядать под давлением морщин на рыхловатой неравномерно прихваченной солнцем коже, мутноватого взгляда уже не таких больших и пронзительных чёрных глаз и яркой сеточки раздувшихся сосудов, с головой выдающих тщательно скрываемые склонности и пристрастия Старшего Мастера-Духовника.

Во многом, причиной нынешней встречи чародеев за одним столом послужили аккурат его былой внешний вид и нынешние увлечения. Исключительно благодаря нетривиальной красоте нищий младший Мастер Чушеевский приглянулся засидевшейся (а местами и залежавшейся) в девках любимой доченьке из крайне обеспеченного семейства царских приказчиков, возжелавшей себе в мужья парня лет эдак на пять-десять младше её самой и заставившей папеньку протолкнуть своего избранника по карьерной лестнице. Родне послушный и, главное, благодарный человек на дополнительном посту оказался выгоден, от чего тихим сапом, не привлекая внимания, карьера Владомира Адриевича шла в гору, что бы он ни делал. Открывшаяся же парочкой лет после счастливого брака любовь к огненному змию и всяким его производным послужила причиной необычной и практически искренней дружбы между немолодым уже и всё ещё респектабельным (при определённых натяжках) Чушеевским и племянником его жены, достопочтенным господином Майтозиным. Пост, достаток и крепкая привычка надёжно держали в тёплых семейных объятьях Владомира Адриевича, но Касам Ивдженович в таких вопросах предпочитал перестраховываться, разумно полагая личную привязанность лишнего голоса в Совете более надёжной. Да и милейшая привычка Чушеевского, обычно весьма молчаливого и замкнутого, под хмельком становиться чрезвычайно словоохотливым и щедрым до обещаний и сплетен, чрезвычайно помогала молодому карьеристу в непростых делах Совета Мастеров.

— Штофа так штофа, — довольно крякнул Мастер-Целитель, отодвигая дорогое вино на другой край столешницы для более веского повода и значимых гостей.

— Вот, что я вам скажу, Касам Ивдженович, хороший Вы, выдающийся человек, — лепетал дальний родич, спешно наполняя из бутылки винные бокалы, проигнорировав специально поставленные небольшие рюмки. — Как на духу это вам говорю, и все подтвердят! Точное дело, что, кроме Вас то, пожалуй, и некому будет, да и кто потягаться решит! Верное дело говорю, любезный, скоро услышим мы хорошую весть. А разве-то Вы не заслужили? Заслужили! Да кого ни спроси, всякий подтвердит и я не побоюсь этого слова, человек шесть аккурат за Вас станут, а с десяти-то оставшихся и довольно того будет. Да и делов-то! Делов…

Чушеевский, продолжая ворчать под нос, своё вечное «делов-то», потянулся за бокалом, задевая рукавами мантии блюдо с кальмарами. От нетерпения сухая, покрытая морщинами и пятнами рука непрестанно подрагивала, орошая россыпью капель из переполненного бокала красиво выложенную закуску и полировку дорогого стола. Глядя на его поспешность Мастер-Целитель только снисходительно улыбался, поглаживая себя по ряду перламутровых пуговиц дерзко выпирающих на животе.

— Ещё ничего не решено, — попытался изобразить скромную улыбку Касам Ивдженович, но, в то время как лицо его несвойственно искривлялось, блеск глаз свидетельствовал об обратном.

— Ах, полно-то Вам скромничать, — неловко хохотнул Чушеевский и попытался отмахнуться от собеседника бокалом. — Кого ж ещё-то, кроме Вас? Да, почитай-то ещё при жизни почтенного, обласкай Триликий его душу, Старшего Важича, Вас на его приемника прочились, так что делов-то. Пригубим же, любезный, за нового Главу Совета!!!

— За Главу, — довольно крякнув, потянулся рюмкой к бокалу родственника Майтозин.

Правду чоканья, призванного возвестить о радостном событии, так и не состоялось, поскольку взбудораженные криком из приёмной мужчины резко дёрнулись, промахиваясь мимо намеченной цели. Крик не унимался.

— Что там случилось? — рявкнул Майтозин, недовольно пытаясь затереть с ткани дорогого пиджака пятно от расплескавшегося штофа.