<p>Глава XIII</p><p>Спасение разведчиков</p>

Вторую неделю оборванные обмороженные моряки, шатаясь от истощения, спотыкаясь и падая в мокрый снег и липкую грязь, продвигались на север. По ночам в полях примораживало, покрывало землю мохнатым инеем, днем – подтаивало. Голод полз следом, лизал потертые пятки, мутил желудки, туманил головы. Охота на птиц не удалась, питались травой, жевали кору, сосали хрустальные прозрачные льдинки, собирали горькую ягоду. А вокруг свистела и щебетала жизнь, разбегались и прятались звери. Над горизонтом поднималось розовое солнце, над костром сияли крупные стеклянные звезды.

Впереди лежала плоская блестящая равнина, как чешуйчатый бок селедки, с искрившимся на солнце снегом, с темной полоской леса по левому краю. Чистое голубое небо тяжестью навалилось на плечи, звоном в ушах разлилось по земле.

Сгорбившись, Санчо торил дорогу, не поднимал голову, не глядел на желтый слепящий диск. От усталости и белизны перед глазами вспыхивали радужные пятна, расплывавшиеся кругами, как от капель дождя на воде. Желтые, золотистые, синеватые – они плясали рождественским фейерверком, наскакивали друг на друга, исчезали. Ныла спина, гудели пудовые ноги, болели обмороженные ступни. Мир сузился, замкнулся болезненными ощущениями. Усталость и голод вытеснили прочее. Только бы не упасть, только вперед, к складам продовольствия, к теплу, к людям.

– Не могу больше,  – Окасио повалился в снег, закрыл глаза.

Наварре обернулся, посмотрел на него, захотел лечь рядом и не вставать. Разве могли они предположить, что путь окажется изнурительным и долгим? Солдат опустился на колени, прислушался, как тяжело хрипел матрос. От его горячего дыхания перед лицом увеличивалась проталина, обнажавшая бурую траву под цвет бороды. Капельки зависли на стеблях, потекли к корешкам. Санчо нагнулся, чтобы рассмотреть их поближе, не удержался и повалился на бок. Щека почувствовала приятную прохладу. Он повернул голову, потерся лбом, ощутил на губах и щеках зуд от слипшихся волос. Огненные круги от холода сделались лиловыми, синими, потом исчезли, уступили место коричнево-красному фону, начавшему темнеть. Капельки подтаявшего снега раздражали кожу, ползли по лицу. Стало противно. Солдат рывком перевернулся на спину. Дыхание Окасио выровнялось, затихло.

– Заснул?  – Санчо потрепал его по плечу.

Матрос вытащил из-под себя затекшую руку подсунул под голову.

– Отдохни немного. Сегодня или завтра дойдем,  – успокоил Наварре.

– Я слышал это вчера и позавчера,  – глухо отозвался Окасио.

– Теперь близко.

– До неба?  – попытался усмехнуться матрос – Зачем я согласился идти с тобой? Если бы ты не упал с сумкой в воду, были бы уже в лагере,  – зло прошипел в мокрую траву.

– Если бы…  – миролюбиво передразнил Санчо.  – Если бы Фодис не плевал на статую Антония… Если бы ты крепко связал плот… Если бы…

– Видеть тебя не могу,  – признался Окасио.  – Все продукты загубил.

– Я солдат, а ты – мореплаватель, не сумевший без потерь перебраться через реку!  – обиделся Наварре.

– Шел бы ты один от греха подальше,  – посоветовал Окасио,  – а я за тобой.

– Нет,  – возразил Санчо,  – в одиночку пропадем, ночью волки загрызут.

– Не загрызут.

– Без меня ты не разведешь огонь.

– Разожгу.

– Не дело ссориться посреди пустыни,  – упрекнул Наварре.  – Можешь не любить меня, но пойдем вместе или с голоду подохнем.

– Подохнем,  – повторил матрос.

– Я не собираюсь,  – выпрямился Санчо,  – и тебе не позволю!

Голова слегка закружилась, в ушах опять зашумело. Упершись руками в снег, Санчо разглядывал плывущую перед глазами равнину, ждал. Она остановилась, но не застыла привычно, а колыхалась в белом саване, подобно океану.

– Вставай!  – сказал он матросу и толкнул его в спину – Вечером отдохнем. Пока есть силы, надо идти.

– А потом?  – без злобы спросил Окасио.

– В лагере накормят, дадут горячего вина.

– Неужели дойдем?

– Обязательно. Вставай, Окасио, вставай!

Матрос поднялся на четвереньки. Санчо перехватил его, помог подняться на ноги. Вздрогнула, пошатнулась земля, закачалась под рваными сапогами, поползла назад к реке Святого Креста. Запрыгало маятником рыжее солнце, как пьяный матрос на палубе. Дохнуло в лицо легким северным ветром с аргентинских степей. Взявшись за плечи, испанцы упорно шли вперед, жмурили воспаленные глаза от ослепительного сияния снега. Дергались, кружились бесцветные чертики, расплывались радуги, вспыхивали козявки-запятые, смешивались пятна, загорались кровью, белели. В голове стучало, свистело, шипело, шквалом обрушивался шум, внезапно прорывалась тишина, лишь жилка под шапкой отчетливо считала шаги.

Вдвоем идти стало легче. Они поддерживали друг друга, не давали упасть, запнуться о собственные ноги. Силы как бы удвоились, а боль с усталостью поделились поровну. То нагнувшись вперед и по инерции ускоряя ход, то выпрямившись и замедляя движение, они брели не проронив ни слова, старались шагать в ногу, не тянуть приятеля в сторону. Они не думали ни о чем, только следили за бродягой-солнцем, чтобы оно плясало слева, не появлялось на пути.