К полудню медленно повалил мягкий густой снег. Легкий шум в траве прекратился, стебли склонились под тяжелыми мохнатыми снежинками. Все вокруг посветлело, вороны засияли синеватыми переливами. Поле, с одиноко торчащими на кочках кустарниками, разутюжилось. Стало по-зимнему холодно. Тяжело дыша, посланники останавливались, доставали компас, с горечью убеждались, что углубляются на материк. Следовало подниматься вдоль скалистого берега и не сворачивать влево, не обходить болота. Теперь было поздно возвращаться, они упорно лезли на северо-запад. Это была вторая ошибка испанцев.

Прохлада подгоняла, зудила промокшие ноги. Усталость разливалась по телам, ныли спины. Снежинки таяли на лицах, стекали на бороды, слепили глаза, цеплялись за ресницы. Пустота вокруг – ни человеческого следа, ни остатков кострищ. Вечером послышался лающий вой волков. Стало страшно. Голоса приближались, уходили по трясине на восток, по известной лишь хищникам звериной тропе. Навалившаяся дремота, когда ноги брели, а веки слипались, вмиг исчезла. Рискуя угодить в топь, путники поспешно пересекли поле. Вдали замаячил спасительный лес. Люди из последних сил шли к нему через кочки, запинались и падали, окончательно промокли в лужах, перепачкались болотной грязью.

Дохнуло прелью, смолой, сосновыми иглами. Путешественники вышли на поляну, повалились в мягкий пушистый мох.

– Все, сил больше нет,  – выдохнул Окасио, откусывая и проглатывая горьковатые веточки.  – Зароемся куда-нибудь и заснем.

– Замерзнем,  – покачал головой Санчо, и бухнул кашлем, затрясся, поперхнулся.  – Надо дожить до завтра…  – выдавил из себя.  – Огня бы нам!

– Где возьмешь?

– Добудем.

Отдышавшись, испанцы начали оборудовать место для ночлега. Нарубили веток, натаскали травы, навалили лежанку у подветренной стороны вывороченного с корнем дерева. Окасио залез в душистые лапы, прижался к мшистому стволу, захрапел. Санчо возился с корешками и веточками, собирал, обнюхивал мох, тер палочки друг о друга, резал тесаком тонкие полоски коры, искал сухие травинки, дул на них, стряхивал пылинки.

Над головой между деревьями показались сгустившиеся яркие звезды, по утверждению Сан-Мартина,  – предвещавшие несчастье. Они загорались и падали, огненными стрелами вонзались в ветки, потухали в хляби болот. Выползла луна, рассеяла вокруг туманный свет, задержалась над поляной, увидела, как задымилась кора, проснулся слабенький огонек в солдатских руках, съел щепки, запалил хвою. Пламя костра выхватило из темноты сгорбленную коренастую фигуру, стаскивавшую рваный сырой сапог.

<p>Глава XII</p><p>Патагонцы</p>

Два месяца провели испанцы в Сан-Хулиане, не видели дыма над холмами, не встречали людей. Военная лагерная жизнь, сначала на островке посреди гавани, где хранилось ценное снаряжение, потом на берегу, сменилась мирными заботами, при которых не выставляли караулы, не бродили по окрестностям солдатские дозоры. Никто не сомневался, что они находятся на пустынной земле, откуда даже великаны уходят на зиму к теплу на север.

Ремонтные и хозяйственные работы занимали все светлое время суток, быстро летевшее от бледной зари до кроваво-синих закатов. Уже покачивались на волнах две окрашенные каравеллы, грела развалистые бока над кострами третья. Из старых простиранных и отбеленных парусов матросы сшили робы, спрятали цветастые наряды в сундуки. Корабельные псы разжирели на моржовом мясе, крысы разбежались по берегу. Изученная до камешков обжитая бухта, с птицами-соседями, получившими имена, стала домом. В лесу или на равнине моряки говорили: «Пошли домой!»

И вот, когда потеряли надежду обнаружить индейцев, на берегу появился человек, одетый в звериные шкуры.