– Вам придется, господин Исламбек, сейчас же вернуться в Брайтенмаркт. – Капитан глянул на часы и что-то отметил для себя. – Через десять минут подадут машину…

– Я готов…

Ольшер не придал никакого значения готовности шарфюрера. Она подразумевалась сама собой. Ему нужна была готовность тех, кто находился сейчас в «Вальд-лагере 20».

– Вы уверены в человеке, которого выбрали?

– Почти.

– Точнее!

– Он способен на смелый шаг.

– Не то, – скривил губы Ольшер. – Меня интересует конечный результат. Операции придается особое значение, господин шарфюрер. Вы должны знать о ней, хотя это и составляет государственную тайну. Мы отрезали Баку от России, закрыли путь советской нефти к фронту и промышленным объектам. Но нефть идет. Идет и достигает цели. Контроль с воздуха ничего нам не дал: танкеры на Каспии не видны. А от Красноводска уже следуют железнодорожные составы с нефтью, следуют через Туркмению и Узбекистан. В чудеса мы не верим. Здесь тайна… И ее надо раскрыть. Это главная задача: раскрыть и нанести удар. Задача трудная, поэтому выбор исполнителей решает исход нашего замысла. Вы говорили, что Абдурахман работает на транспорте. Мы можем быть уверены, что ваша мать свяжет ведущего с Абдурахманом?

Саид понял: надо быть конкретным в ответе, иначе капитан отменит операцию. Истинное положение Ислам-беку не было, конечно, известно, – ни Ольшер, ни даже Шелленберг не могли остановить уже начавшую действовать машину. Внезапное изменение графика было вызвано не только и не столько стратегическими соображениями, сколько политическими. Этой ночью Гиммлер, в ответ на требование фюрера оказать помощь армии Паулюса под Сталинградом эффективными действиями, обязался нанести массовый диверсионный удар по советскому тылу. Приказано было в течение семидесяти двух часов бросить в дело подготовленные и еще не подготовленные, но заканчивающие курс тренировки в диверсионных школах и лагерях ударные группы. Геринг выделил для этой цели дополнительно транспортные самолеты и передавал их в распоряжение Главного управления СС. Передавал, несмотря на трудное положение немецкой авиации, потерявшей превосходство в воздухе и вынужденной к тому же с огромными потерями нести службу связи и снабжения окруженной армии Паулюса. Другого выхода не было. На удар в спину возлагалась большая надежда. Эту надежду укреплял Гиммлер, рисуя перед фюрером картины грандиозных разрушений промышленных объектов, коммуникаций, аэродромов, играющих важную роль в усилении советского военного потенциала. Шеф СС лично отдал команду Ольшеру еще до рассвета выбросить в квадрат «Д» четыре диверсионные группы.

– Я уверен, – сказал Исламбек твердо.

Гауптштурмфюрер внимательно посмотрел на него, нацелил свои колючие глаза, пронизал ими насквозь собеседника. Минуту, кажется, пытал Саида. Отпустил. Утомленный, отпустил.

– Тогда действуйте.

– Слушаюсь, господин гауптманн.

На столе вспыхнула лампочка. Ольшер взял трубку с аппарата, поднес к уху: «Хорошо…» Вернул назад.

– Внизу ждут вас…

Саид заторопился. Ольшер как напутствие произнес:

– В машине будет еще один человек. Он не помешает. У него свои обязанности. Интересоваться друг другом не следует.

Исламбек кивнул. Опять заторопился. И еще раз капитан задержал его:

– Все хочу спросить…

Шарфюрер выразил готовность слушать. Поднял глаза на Ольшера.

– … не знаете ли вы человека, который был в госпитале в день смерти Мустафы Чокаева? Из туркестанцев?

Не задумываясь, Саид ответил:

– Знаю.

Эсэсовец не надеялся на такой ответ. Что-то неясное, неопределенное ожидал услышать, и вдруг четкое – знаю. Обычная выдержка изменила Ольшеру. Он торопливо, с обнаженным интересом глянул на шарфюрера, шагнул к нему.

– Кто он?

– Я.

Вторично пришлось Ольшеру напрягать силу. Нацеливать зрачки на собеседника. Колоть его, мучить. На сей раз эта процедура продолжалась недолго. Капитан ожег Саида и тотчас погасил взгляд. В сущности, не важно, кому довелось быть в госпитале и видеть там Каюмхана, главное – видеть. И если в этом признается Исламбек, тем лучше. Двойная удача.

– Кто знает о вашем посещении Чокаева?

– Только сестра Блюмберг.

– Ее нет, – констатировал Ольшер.

– Тогда – никто.

Гауптштурмфюрер вернулся к столу, потрогал осторожно очки, словно проверял, достаточно ли хорошо они держатся. Он, кажется, волновался.

– И пусть никто не знает впредь, – предупредил Ольшер.

– Слушаюсь!

– Счастливого пути, господин шарфюрер.

13

Спутником Саида оказался мулла. Обер-мулла, который приезжал прошлой зимой в Кумлагерь на вербовку пленных. Он почти не изменился внешне – та же шинель с петлицами, та же шапка эсэсовская с полумесяцем на значке – и все не по размеру, все плохо пригнанное. Такой уж был человек обер-мулла – не военным родился. Но проглядывало в нем и что-то новое. Потяжелел, обрюзг. Животик обрисовался под шинелью. Животик этот и придавал важность слуге пророка. Когда «опель» остановился в лесу, около ворот лагеря, мулла первым вылез из машины и, выставив живот, зашагал к будке часового. Он был торжественно важен.