Читаем Феникс полностью

– А ты не думаешь, что наносишь другим боль своим недоверием? Что ранишь…

– Я не хотела этого.

– Ну да, просто нанесла рану по привычке.

Ее обожгла грубая настойчивость Саида. Слишком прямо выдвигались обвинения, слишком уверенно судил он о ее чувствах и побуждениях.

– Но вы действительно не Исламбек.

В словах ее звучало раздражение. Переводчица все-таки знала его тайну и хотела, чтобы Саид это понял. А он в силу инерции отвергал даже простое подозрение. Вернее, должен был отвергать. Исламбек может существовать только как Исламбек, иное уничтожает его автоматически.

– Я принял имя родителей, – произнес он с чувством, – такова воля судьбы.

– Вы приняли имя это по воле переводчицы гауптштурмфюрера.

Более удачного выстрела трудно было ожидать – Надие сразила его насмерть. Не сразу он пришел в себя и сумел понять, что стряслось. Потом робко и растерянно глянул в глаза Надие: не смеется ли она. Не торжествует ли – ведь так легко повергнут Исламбек, столько времени игравший свою, как ему казалось, великолепно продуманную роль. Нет, они не смеялись. Не торжествовали победу. В глазах Надие были усталость и сожаление. Она, кажется, раскаивалась в своем поступке.

– По вашей воле? – спросил Саид с издевкой. Ему все еще хотелось защищаться.

– Я дала вам анкету вопреки намерению гестапо. Там считали нужным проверить вас… На чистом бланке.

– Зачем вы это сделали?

Пальцы ее снова забегали по ткани, собирая складки и распуская их. Нелегко было Надие ответить на такой вопрос.

– Вас могли расстрелять… если бы ответы не совпали.

– А «опель» у кладбища – это идея капитана?

Надие смутилась:

– Нет… Кажется, тоже гестапо. Дитрих звонил гауптштурмфюреру и просил содействия.

– Вашего?

– И моего…

– А вы опять пожалели?

– Не осуждайте мою слабость… Я женщина… Она сказала это тихо. С каким-то чувством вины перед Саидом, словно просила прощения. Тронула его ладонь, как сделал он прежде, но не сжала, не передала свое смятение. Лишь согрела ее.

Ему почудилось, будто произошло что-то в эту секунду. Неосознанное, явившееся помимо его воли и ставшее хозяином положения. Что-то чужое, которое он не должен был принимать. Не мог, не имел права. И по тому же закону протеста, что существовал в нем, защищал его и руководил им при оценке вещей и событий, мешавших идти по избранной тропе. «Не будь слабым, – сказал он себе мысленно. – Тепло нежит сердце. А ему нужна лишь ожесточенность».

Надие ждала чего-то. Может быть, слов. Саид молчал. Боролся с самим собой. Хотел победить то, явившееся помимо его воли.

Не сумел…

…С отчаянием и упоением он целовал ее. Ему почему-то хотелось увидеть глаза Надие. Неужели они такие же грустные, как прежде? Неужели радость не опалила их? Веки с густыми, может быть, не ее ресницами, налепленными искусно и бросавшими синюю тень, заслоняли свет. А когда распахнулись, Саид встретил холодное равнодушие.

Не отстраняясь, не делая даже попытки остановить поток его чувств, она сказала:

– Благодарность за мою услугу?

– Как ты можешь думать такое! – возмутился Саид.

Надие запустила пальцы в его волосы, пронизала их. Сделала это как-то жадно.

– Ты боишься меня?

Да, он боялся ее. Боялся переводчицы Ольшера. Все было непонятным и подозрительным в поступках Надие. Непонятность не исчезла даже после объяснения загадочной истории с анкетой.

– Боишься? – повторила она. Глаза спокойно прошли по его лицу, точно так же, как в первую встречу у капитана, когда они не были еще знакомы. Прошли неторопливо, деловито, остановились на виске. Долго-долго изучали родинку у брови. – Не бойся. Не надо бояться…

Он ответил едва приметными кивком: хорошо. Но даже в эту секунду мысль его настороженно следила за ее словами, за тоном, которым они произносились. Мысль предостерегала. И все-таки ему страшно хотелось забвения в чувстве. Измученный тревогой, постоянным ожиданием чего-то ужасного, он с упоением отдался бы безмятежной радости. Окунулся бы в нее. Растворился. Весь. Пусть рядом бродит опасность. Пусть ищет Саида. Ищет и не может найти. В эти секунды, минуты… часы его нет.

Капитан принял его, прохаживаясь по кабинету.

Никаких приветствий. Никаких слов, объясняющих вызов в столь позднее время. Только сухое извинение:

– Я потревожил вас в силу некоторых обстоятельств.

Посмотрел из-под серых нависших бровей на Исламбека. Чужими глазами. Куда девался колкий, сверлящий, пронизывающий насквозь взгляд? Две почти померкшие точки. Они не искали, как всегда, не впивались в душу. А без них, без этих точек, не было Ольшера, не было сильного, собранного, мужественного человека, подавляющего всех, кто окружал его. И если бы не очки, взблескивающие золотистыми искрами в свете люстры, глаза вообще казались бы мертвыми.

«Устал. Ольшер устал, – не столько мыслью, сколько чувством определил Саид. – Немцы сдают. Огромное напряжение им не под силу». Этот вывод Саид сделал уже после какого-то анализа и обобщения. Он следил за капитаном и примечал новые детали в облике начальника «Тюркостштелле». Ссутулился, кажется, Ольшер, обмяк. Даже постарел.