Читаем Феникс полностью

Струны натянулись до того, что трогать их уже нельзя было. Они звенели в молчании. Последние минуты – так отсчитывал мозг Саида время. Медленно идущее время. Рядом гудели голоса. Уже не речи произносились. Тосты. Короткие, прерывающиеся аплодисментами. Звоном бокалов, тарелок. Видимо, официальная часть кончилась. Кончилась, и Саид не заметил этого. Ничего не заметил. Зал «Адлона» существовал отдельно от унтерштурмфюрера. И был совершенно безразличен ему. Не нужен. Саид видел и слышал только человека напротив. «Даже не слышал. Видел. Чуть вьющиеся волосы над высоким лбом. Голубые, почти синие глаза. Красивое лицо. Сколько красивых лиц встретил Саид в Берлине! В эсэсовском штабе! И все они принадлежали убийцам. Прямым и не прямым убийцам. Тем, кто помогал губить души людей, уничтожать веру и свободу, веру в прекрасное. Этот, пришедший за мной человек, такой же великолепный. Даже добрый. На губах его улыбка, в глазах ясная синь. И я его ненавижу. Немедленно поднимаю рюмку. Какое счастье было бы поднять пистолет. Всадить ему пулю между глаз заставить замолчать. Навсегда. Или хотя бы на эту минуту, пока говорю тост. Пока я должен смотреть на него.

А Берг все улыбался:

– …за «двадцать шестого»… с рукой…

Не только улыбался. Подмигнул озорно:

– Рука у него уже есть.

Сердце способно взлететь. Из самой глубины. Из небытия, кажется. Так стремительно, что можно задохнуться.

– Вы… вы…

– Спокойно… На нас смотрят, – предупредил снова оберштурмфюрер. И громко спросил: – Как вы переносите такую погоду?

– Неплохо… – Это был пароль. Долгожданный пароль. Прозвучал наконец. Казалось, что он уже никогда не понадобится. Все-таки человеку уготовано счастье. – А в другие дни у меня ноет нога.

– Сочувствую, это неприятно… – Берг по-прежнему улыбался. Но улыбка была уже другая. Человеческая улыбка. Чертовски приятная. – Выпьем, однако… За ваше здоровье, господин Исламбек!

Это произошло несколько раньше. В то время, когда гости только собирались в «Адлон», когда Саид переступал порог отеля и вместе с капитаном поднимался в зал.

На Берлин наползли сумерки, холодные зимние сумерки. Лётное поле было еще в зоне света – серый дым медленно покидал Темпельгоф, но дорога, по которой шел Азиз, уже туманилась синью. Деревья, хотя и облетевшие, все же своей густой сеткой голых ветвей затеняли шоссе.

Ноги ступали по сырому асфальту, чуть поблескивавшему серебристой полосой вдали, а вблизи темневшему закопченным железом. Ступали нетвердо. Торопливо.

Спешил Азиз. А спешить ему было некуда: давно выбрался на шоссе, минуло шесть вечера – назначенное время.

Он остановить себя не мог. Стучал, сучал каблуками по асфальту. Глядел вперед и назад, искал коричневый «опель», – не сказала переводчица, с какой стороны появится машина. Впрочем, нет, сказала: «Идите к городу, пока не увидите «опель», значит – впереди. Впереди по-прежнему было пусто. Два грузовика пролетели мимо, серые, угрюмые. Такие же серые, как день. И все.

Тишина. Сумеречная тишина. Глухая в этом месте. Только гукнет паровоз у темпельгофского вокзала и снова ни звука.

Пора бы стать у обочины. Утонуть в сизом полумраке. Успокоиться. Но не может Азиз остановиться. Не может. Тревожные мысли лезут в голову: «Забыли человека. Бросили Азиза. На этот мокрый асфальт бросили. А может, там уже решена его судьба».

И он идет. Почти бежит по шоссе. Торопится навстречу «опелю». В пустоту. Ему кажется, что сейчас вспыхнет глазок, осветит дорогу. Душу азиза осветит.

Нет «опеля». Зато близится ночь. Задушила серые сумерки вдали. Пошла по шоссе, к азизу, пристроилась рядом. Ни черта не видно ни на земле, ни на небе.

Совсем уже закутанный в темноту, он подумал: «А вспыхнет ли вообще глазок?»

Вспыхнул.

Где-то на Грюнер-Вег. Мигнул и погас. Утонул в холодной черноте. Сгинул. В ужасе Азиз кинулся бежать, чтобы найти, увидеть снова искру. Почудилось ему, будто она истлела. Не дойдя до него.

Вспыхнула опять.

Азиз остановился. Перевел дух. Застонал: вырвалась наружу боль, он ведь подумал, что его бросили. Покачиваясь от усталости, зашагал. Вперед. Теперь уж наверняка. На сигналящие голубыми молниями подфарники. Шагал и улыбался. Своему счастью. Своей удаче.

Шел посреди дороги, чтобы его увидели. Чтобы не проехали мимо. Когда из темноты выплыл стремительно мчавшийся «опель», Азиз поднял руку. Перед самым проблеском фар.

Так, с откинутой рукой, он и упал навзничь. Не вскрикнув. Только глухой звук удара сорвал на секунду напряженный стрекот мотора, удаляющегося по шоссе в сторону Берлинерштрассе.

Трижды за эту ночь его переезжали машины. Грузовые. Последняя размозжила череп. Трудно было опознать труп. Только обыскивая, шуцманн обнаружил в кармане кителя документы на имя эсэсманна Азиза Рахманова и лоскуток бумаги с непонятной и ничего не говорящей записью: «Париж. Нажант, Сюр ла мор, 7».