– Кто это тебя так? Совсем шпана озверела. Слушай, у меня тут рядом кум – участковый. Сейчас его поднимем. Мы этих сволочей в два счета найдем.

– Милиции не надо. Не найдут они никого. Я сам виноват. Упал сам, споткнулся.

– Н-н-не х-х-рр-ена себе спотк-н-нулся, – сказал Митрич, оказавшийся заикой.

– Нет, пожалуйста. Не надо никого звать.

– Ну, и ладно. Не надо, так не надо, – неожиданно согласился, теряющий ко мне интерес, бородач, – дело хозяйское… Митрич, у тебя бинт должен быть, эластический.

– Г-где-то должен.

Пока Митрич рылся в ящике для снастей, бородач положил мне под голову рюкзак.

– Дышать б-больно? – спросил подоспевший Митрич. В руках у него был бинт и бутылка водки.

– Больно.

– Наверное, ребро сломали, – установил диагноз бородач. – Тошнит?

– Вроде нет пока.

– А то если б тошнило, то тогда сотрясение. Точно не тошнит?

– Чуть-чуть, – сказал я, чтоб сделать бородачу приятное.

Митрич открыл водку, свернув крышку. Смочил край бинта Бородач помог мне снять футболку и приподняться. Сначала мне продезинфицировали кровоподтеки водкой, а потом вокруг туловища туго намотали бинт. Я провонялся хлебным спиртом. Дышать я теперь мог только очень мелко, словно ошалевший от жары пекинес. Наверное, со стороны это выглядело забавно.

– Выпей, – бородач поднес к моему рту бутылку.

– Не хочу.

– Пей, кому сказал.

– П-пей, всс-се равно за-заставит.

Я выпил. Водка пошла плохо, обожгла горло. Я закашлялся.

– Занюхай, занюхай, – бородач ткнул меня носом в рукав своей куртки.

Куртка бородача пахла чешуей, анисом и изолентой. Кашель мой прошел. Я взбодрился.

– Дай еще, – сказал я, и вновь отхлебнул из горла.

После второго глотка мне стало значительно лучше. Боль смягчилась. Правда, левую руку я перестал чувствовать совершенно.

Из депо подошел первый за эти сутки троллейбус. Это означало, что скоро четыре и через час начнет светать. На борту троллейбуса была реклама магазина обуви «Тип-Топ». С рекламы улыбались два ботинка. Еще немного арифметики: меня било в два раза больше пар обуви.

Рыбаки помогли мне зайти внутрь салона и усадили у окна. Троллейбус тронулся, его затрясло. Я схватился за переднее сидение, уставился на выцарапанное на стекле изображение влагалища. Меня по-настоящему начинало тошнить.

Подошла жирная, неповоротливая женщина-кондуктор. Бородач расплатился за всех.

– Алкашня, – проворчала женщина и плюхнулась на свой кондукторский трон.

Я боялся, что меня вырвет. Если что, решил я, выблюю в снятую футболку. Чтоб сосредоточится, я считал остановки. Каждая из них фиксировалась мозгом и ребрами. На своей, я резко вскочил и рванул к выходу.

– Э-э-э! Куда! – закричал бородач.

– Ф-футболку! Футболку забыл!

Троллейбус уехал, скрипнув мехами дверной гармошки. Меня бил озноб. Зря я забыл футболку. Поддерживая левую руку, я доковылял до своего подъезда. У крыльца попытался вырвать, ткнув пальцами в гланды, но ничего не вышло. Поднялся на второй этаж, опираясь на перила. С каждой ступенькой, под ребром ощущалась резкая боль, будто туда всаживали маникюрные ножницы.

На площадке этажа я долго не мог попасть ключом в щель замка. Наконец, что-то щелкнуло, я головой боднул дверь, и она распахнулась. Я потерял сознание, как только закрыл ее за собой…

U. Капитуляция

…Я лежу в степи, а вокруг меня жженая трава, и она расходится кругами, словно вода: это надо мной парят невидимые вертолеты и сбрасывают невидимый песок, а я падаю и не могу упасть…

…язык мягкий и сухой поролон а нёбо небо отвалилось, костлявым кляпом забивая рот и я немею я как немец но снова и снова рвусь ввысь врусь ревя пытаюсь убежать безрезультатно и чувствую зубы шатаются в пазах десен сед запах и аккуратно зуб за зубом глаз за глазом я вынимаю их зараза изо рта таза а потом зажимаю в кулаке на счастье все дантисты мертвы давно а все данте в седане уехали суки меня не взяли но я не собираюсь кусаться потому что это капитуляция и нельзя собрать…

…Ударная волна, наконец, накрывает меня, и мне становится страшно оттого, что бояться больше нечего…

VI. Лето

Я просыпаюсь и у меня ничего не болит. Вместо неба – серый потолок Аустерлица. Вместо змея – пластмассовый шнур проводки. C'est un sujet nerveux et bilieux, il n'en rėchappera pas.

Рядом валяются кеды и размотанный бинт. Мои шорты в грязи и испачканы кровью. Я снимаю их. Зачем они мне?

Опираясь на стену, я поднимаюсь, иду в комнату. В кладовке достаю фашистскую каску и надеваю ее на голову. Если не считать ее – я голый.

Я обнимаю стены. Нежно прижимаюсь к ним, как перед расстрелом. Что там: уран, кости, проклятье, старость – мне все равно.

Мне еще жить до восьмидесяти четырех лет – один год на Уране. Жить еще так долго. Столько всего можно успеть: разрыть брахманские кости; высосать из ребенка кровь; трахнуть всех кошек Варвары Архиповны; сменить пол, забеременеть, получить за это миллион долларов и разродиться выкидышем; вызвать летающую тарелку…