Читаем Фаворит императрицы полностью

Петербург был еще маленьким городом, если считать с пригородами, то тысяч семьдесят жителей, может, и наберется. Люди богатые и знатные все друг друга знали. Дня не проходило, чтобы Родион не сталкивался на улице нос к носу с кем-нибудь из старых знакомцев. Они не замечали сына опального дворянина, проходили мимо, не только не удостаивая его поклоном или взглядом, но даже не проявляя минутного замешательства, когда человек раздумывает: узнавать – не узнавать? Примерно то же было и в канцелярии. Родион не навязывал себя сослуживцам, и они отвечали ему полным равнодушием.

Родион жил задыхаясь. В ветреном, свежем, прозрачном воздухе Петербурга ему не хватало кислорода. Боже мой, как это странно – чувствовать себя бестелесным! Родиону казалось, что его не замечают не только разряженные сановники и дамы в париках, но и обыватели, и городская чернь. Торговец горячими блинами, уложенными на деревянном подносе, продавец сбитня с горшком на лямке, разносчики овощей и рыбы – все они громко зазывали покупателей, но не его. Он казался себе тенью, потерявшей хозяина.

Темен Петербург зимой, странен, и на город-то не похож: редкие строения, верфи, сараи, одинокие дворцы с островерхими крышами, занесенные снегом парки, вмерзшие в лед корабли – скопище призраков. Любимым местом прогулок стал вечерний Летний сад. Разбитый на правильные аллеи с уснувшими на зиму фонтанами, украшенный статуями, изображавшими персонажей басен Эзопа, сад был почти безлюден. Редкая фигура мелькнет меж деревьев и тут же скроется – холодно, сыро, все путники торопятся к теплым печам. Именно в Летнем саду в голову Родиону пришла разумная мысль – написать в Москву по оставленному отцом адресу к стряпчему Лялину и выяснить местонахождение князя Матвея Козловского, если, конечно, тот уже вернулся из Парижа.

После посещения отцовской усадьбы Родион самым тщательным образом обследовал спасенные ключницей Настеной бумаги. Большую их часть составляла деловая переписка по поводу овечьего завода и картонажной фабрики, оказывается, у отца все было готово, чтобы наладить производство бумаги. Еще Родион обнаружил письма отца к матушке, которые тот писал из-за границы. Эту переписку Родион читать не стал, негоже при живых родителях интересоваться их любовными изъяснениями. В бумагах лежал также черновик делового письма – без начала и конца, – в котором как-то неуверенно развивалась мысль о перенесении шведского судопроизводства на русскую почву. Словом, Родион не обнаружил никакой подсказки для разгадки тайны, связанной с портретом тетки.

Что ж, он будет считать, что его версия с Плутархом верна. Если отец свою тайну не загодя готовил, а в последний миг, когда драгуны вошли уже в дом, то, стало быть, он мог сунуть что-то в книгу. Теперь это что-то и следует искать.

Но для того, чтобы наведаться в библиотеку Миниха, ему нужен помощник. Флора туда не возьмешь… На роль помощника очень сгодился бы молодой князь Козловский. Былое раздражение, которое вызывал князь Матвей, прошло. Более того, Родион обнаружил, что относится к нему с симпатией. Князь Козловский – товарищ по несчастью, он поймет, с ним можно поговорить, и во время разговора он не станет пугливо отводить глаза. Ругаться, наверное, будет! Лишился наследства, лишился всего, а что он, Родион Люберов, предлагает ему взамен? Портрет тетки с тайной в придачу. Но это лучше, чем ничего. Будем распутывать этот клубок тайн вместе.

Только один раз Родион наведался на Васильевский, посмотрел издали на родной дом. Там шла новая жизнь. Маляры красили фасад, суетились какие-то люди, втаскивали в дом укутанные соломой ящики, у подъезда стоял солдат на часах.

А потом Родион увидел сон. Сидевший на лавке белоголовый, грустный человек, на котором была надета то ли рваная ряса, то ли плащ в длинных складках, ничем не походил на батюшку, но, как это часто бывает во сне, Родион твердо знал, что это он – страждущий. Отец молча смотрел мимо Родиона, и тот, смущаясь и томясь, ждал: вот сейчас войдет мать и тогда он сможет наконец задавать вопросы. Но мать не приходила. Не выдержав, он начал искать ее взглядом по углам помещения, но там была чернильная темнота. Он всматривался до рези в глазах, и тьма вдруг рассеялась, превратившись в заснеженное поле с островками бурьяна. Кисточки отцветшего бодяка, их он видел ясно, были присыпаны инеем, как солью, а дальше – необъятность, ветер гнал поземку по твердому насту до самого горизонта. Сон был длинный, мучительный, и тем страшнее делалось, что в нем ничего не происходило, только сидел на лавке отец, дул ветер и длилась тоска.