Читаем Фаворит императрицы полностью

– Ему, дитятко. Только сегодня ты здесь хозяин. – Настена поднялась с колен и, обернувшись к дворне, прокричала неожиданно грозно: – Серенька, баню топить! Лука Гаврилыч, Кузьма, Макарка… Распорядитесь на кухне. Стол большой накрыть, как подобает. Жирондоли[19] запалить! Климент, не стой столбом, прими у барина одежду.

– Настена, пошли кого-нибудь в осинки, там Флор с лошадьми дожидается, небось замерз до обморока. А я хочу побыть один.

Приказание Родиона было немедленно исполнено, и через десять минут счастливый Флор уже сидел на кухне над горячими щами, рядом стояла брага в запотевшей кружке. Вокруг стояла дворня, почтительно внимающая его рассказу:

– Я теперь при барине незаконно, а вы, коли спросят, язык держите за зубами: ничего не видели и не слышали. Я как бы в бегах.

– Если поймают – кнут, а то и каторга!

– А мне для Родиона Андреевича самой жизни не жаль!

С мороза брага не пьянит, а только веселит кровь. Глаза у Флора блестели. Он с таким азартом рассказывал о последних событиях, что, право, казалось, ему можно позавидовать.

А Родион со свечой в руках обошел весь дом. Обыск, переход к новому хозяину почти не изменил облик жилища, и это вызывало у Родиона обиду, словно дом был живым существом. Разве для того тебя строили люберовские крестьяне, возили камни на фундамент, рубили бревна в заповедном бору, тесали стропила, чтобы ты достался немчуре, графу Миниху?

Кончил он свой обход в комнате ключницы.

– Родион Андреевич, дитятко дорогое, я вот здесь нужное собрала, чтоб не попало в чужие руки. – Нянька поставила перед ним плетеную бельевую корзину с крышкой. – Здесь игрушки ваши, письма, бумаги исписанные, что удалось от обыска спрятать. Еще вещи носильные матушки вашей, а вот колечко с камешком. Прочее побоялась брать, а это возьмите, христа ради.

– Настена, куда я с игрушками-то? У меня и угла своего нет.

– Ну где-то ведь вы живете… Поставьте в уголочек, место не простоит, а это на пальчик. – И она ловко надела на мизинец Родиона колечко с брильянтом.

В бане мылись вместе с Флором, из одной бочки воду брали, чего уж там – сейчас между слугой и барином различия почитай нет. Родион лежал на верхней полке, слуга – на нижней, и каждого кучер Елисей услужливо охаживал вначале веником березовым, потом дубовым. Попарились всласть, потом, как водится, рюмка водки с соленым огурчиком и квас в избытке.

Ужинать подали уже в десятом часу в большой зале. Родион сидел на торце длинного семейного стола, и два лакея, одетые по всей форме, торжественно, словно особе царской фамилии прислуживали, подавали на серебряных блюдах утку печеную, поросенка с хреном, обязательный холодец и маленькие, тающие во рту пирожки. На сладкое подали груши, засахаренные в меду. «Это, наверное, еще матушка готовила», – подумал Родион, подбирая корочкой сладкое желе.

Он все ел с удовольствием, несмотря на душевное волнение. Но насладиться ужином в полной мере мешали неотступные мысли о картине, ради которой он и явился в этот дом. Портрет покойной тетки висел на прежнем месте. У Родиона первоначально была слабая надежда, что, глянув на парсуну, он сразу обнаружит в ней какие-нибудь изменения, что-то вроде пририсованного внизу пергамента с объяснением, как на полотнах старых немецких мастеров. Ладно, не приписал отец масляной краской буквы, так, может, поставил где-то в нужном месте точку или крестик? Ничего похожего.

Но Родион не отчаялся. Поиск шифра требует внимания. Необходимо зажечь оба канделябра и исследовать картину сантиметр за сантиметром. Он принялся зажигать канделябр, и в сенях часы начали бить, последний удар пришелся как раз на последнюю свечу – полночь. Это показалось ему странным и плохим предзнаменованием – надо же так подгадать! Чертовщина какая-то!

Теперь Родион снял портрет со стены и внимательно изучил полотняную изнанку. Она была украшена замысловатым автографом художника и датой – более ничего не было. Затем он внимательно обследовал раму, может, втиснута там какая-нибудь записочка? Нет ничего, рама – как рама. Он повесил портрет на стену и принялся изучать застывший пейзаж. В одном месте у основания дерева, там, где была изображена то ли пожухлая трава, то ли земля коричневая, обнаружился какой-то изъян, словно в этом месте чем-то чиркнули, но скорее всего черточку проделала не человеческая рука, а само время, видно, краску художник плохо положил.