— Много. Десять раз по десять десятков… почти тысяча. Только мы уцелели после великой войны. Люди освободили нас, я вывел своих братьев из города, и мы пошли в джунгли. Сначала мы хотели жить небольшими племенами, но я не допустил этого, и теперь мы в безопасности. Но с кормежкой плохо.

— В нашем городе много продуктов, Толеми, и есть друзья, которые помогут вам, если вы будете работать. Помнишь Человекоподобных Собак, правда? Хотели бы вы работать с ними, как прежде с людьми, при условии, что они будут к вам хорошо относиться, кормить и учить?

— Собаки? Я помню собак, похожих на Человека. Они были хорошие. Но здесь собаки плохие. Я даже почуял запах собак. Он был не таким, который я знаю, и я не поверил своему носу. Я могу работать с этими собаками, но моим братьям потребуется время, чтобы привыкнуть.

Следующие телепередачи свидетельствовали о быстром прогрессе. Я видел, как обезьяны по двое, по трое приходят познакомиться с Паулем Кеньоном, который давал им еду и представлял им моих товарищей. Это шло медленно, но по мере того, как одни избавлялись от страха перед ними, других было легче убедить. Только несколько ушли и больше не вернулись.

Сигареты, которые Человек так любил и которых мы никогда не касались, оказали огромную помощь, ибо обезьяны учились курить с большим рвением.

Прошли месяцы, а когда экспедиция вернулась, она привезла более девятисот Человекообразных Обезьян, которых Пауль и Толеми сразу начали обучать. Прежде всего мы подвергли Толеми всестороннему врачебному осмотру и обнаружили, что он находится в добром здравии, а его жизненные силы чересчур велики для его возраста. Человек продлял жизнь его вида, так же как нашего, и явно добился полного успеха.

Теперь они с нами более трех лет и за это время научились пользоваться руками. Поверху вновь проносятся один за другим вагоны монорельса, фабрики снова нормально работают. Обезьяны быстро учатся, и они любопытны, что заставляет их стремиться к знаниям. Они хорошо чувствуют себя здесь и отлично размножаются, так что теперь мы можем не опасаться отсутствия рук. Может, в будущем с их помощью нам удастся еще более модифицировать передние лапы и ходить на двух ногах, как ходили Люди.

Я опять вернулся к ложу Пауля Кеньона. Теперь мы часто бываем вместе — тут нужно упомянуть и верного Толеми, — много разговариваем и очень подружились. Сегодня я представил ему один план: план физического и психического превращения обезьян в Людей. Природа когда-то уже сделала это с примитивным обезьяночеловеком, почему бы нам не повторить этого с Человекообразными Обезьянами? Земля снова заселится, наука вновь откроет звезды, а Человек получит приемного ребенка по своему образу и подобию.

Мы, собаки, сопровождали Человека пятьдесят тысяч лет. Это слишком много, чтобы что-то менять. Из всех земных созданий только собаки были ему так верны и преданны. Больше мы не можем руководить, ни одна собака не может стать до конца собой без Человека. Человекообразные Обезьяны заменят нам Людей.

Это приятная мечта, и ее наверняка можно реализовать.

Кеньон улыбался, когда я говорил ему об этом, и шутливо предостерег меня, чтобы они не слишком уподоблялись Людям, иначе создадут для себя новую Болезнь. Что ж, от этого мы можем их обезопасить. Думаю, он тоже мечтал о возрождении Человека, потому что на глазах у него выступили слезы, а мои слова обрадовали его.

Его уже немногое радует, он один среди нас, мучимый болью, ожидающий медленной смерти, которая, как он знает, должна прийти. Старые недуги терзают его все сильнее, Болезнь все туже затягивает петлю на шее.

Единственное, что можно для него сделать, это давать ему болеутоляющее, хотя Толеми и я сумели недавно выделить из его крови болезнетворные микробы. Они похожи на вибрионы холеры. Это открытие продвинуло нас немного вперед. Предыдущая сыворотка против Болезни тоже дала нам кое-какие указания. Но наши вакцины только смягчают приступы, не излечивая причины.

Шансы невелики. Я не говорил ему о наших экспериментах, ибо лишь при большом везении мы добьемся успеха, прежде чем он умрет.

Человек умирает. Здесь, в нашей лаборатории. Толеми что-то тихо бормочет себе под нос, вероятно, молитву. Может, Бог, которого он научился почитать у Человека, окажется милосердным и даст нам победу.

Пауль Кеньон — это все, что осталось от старого мира, который мы с Толеми любили. Он лежит в больничной палате, мучаясь в агонии, и умирает. Иногда смотрит в окно на птиц, летящих к югу, смотрит так, словно знает, что никогда уже их не увидит. Прав ли он? Однажды до меня донесся его шепот:

— Кто может это знать…

Джудит Меррил

ЕСЛИ БЫ МАТЬ ЗНАЛА…

(Перевод с англ. И.Невструева)