Вот так, милосердие есть жестокость. Вспоминаются также слова Екатерины Медичи, сказанные накануне резни в ночь на святого Варфоломея о гугенотах: «Быть с ними милосердными — жестоко, и быть с ними жестокими — милосердно». Вспоминаем: правда есть ложь… Оруэлл называл это НОВОязом — а это, оказывается, очень давняя общеевропейская традиция…

Глава 13. Украинцы любят сало, а укроисторики — сальности

Давно и не мною замечено, что прибавление эпитета к определению может изменить его смысл. Вот, например, стул. Вещь известная. А добавишь слово «жидкий» — уже совсем другое получается. Или такое понятие как «правда». Добавляем прилагательное — получается «украинская правда», — и смысл меняется на противоположный.

Когда свидомые упускали случай распустить слюни над постелью императрицы Екатерины Великой?

Все ревизионисты, при всем многообразии приемов, с помощью которых они пересматривают историю России, обязательно используют один общий прием. Они неизменно судят (точнее, осуждают) русских исторических персон в рамках представлений не тогдашнего, а нынешнего времени.

Такой способ фальсификации называется анахронизмом, или модернизацией истории.

В случае Екатерины Великой любители сладострастно постонать над ее личной жизнью сравнивают российскую императрицу не с современными ей владетельными особами Европы, а с некоторым современным для нас идеалом ханжи.

Казимир Валишевский, польский историк, издававший свои книги в Париже на французском языке, одним из первых дал пищу для того, что заменяет ум сплетникам и любителям сальностей. Но в книге «Роман императрицы. Екатерина II» он старался сохранять объективность или по крайней мере ее видимость:

«Приехав в Россию, Екатерина застала здесь общество и двор, не более, но и не менее развращенные, чем все придворные круги Европы. …Когда возле колыбели Людовика XIV Францией правили женщины, положение синьора Мазарини при французском дворе должно было производить на людей, готовых всему удивляться, не менее странное впечатление, чем роль Потемкина при Екатерине полтораста лет спустя. Впрочем, к чему вызывать такие далекие воспоминания? Ведь Струэнзе^{120}, Годой^{121}, лорд Актон^{122} были современниками фаворитов Екатерины II».

Валишевский был не просто историком, но польским историком, и мы не можем забывать, что именно в царствование Екатерины Великой случилась finite la Polonia.

При всем том был он гораздо объективнее современных клеветников России и признавал: «Фаворитизм был в России тем же, что и в других странах». Но поляк Валишевский наглядно показывает, каким способом множились сплетни о Екатерине, в том числе — в разы и на порядки — домысливались числа ее любовников: