Читаем Фантом «Киевской Руси» полностью

Размер дани Северо-Запада (Новгорода) «по ряду» достаточно точно известен – на содержание войска ежегодно выделялся фиксированный налог в 300 гривен серебром, что эквивалентно 60 кг или 3350 рублей серебром по курсу 1764-1897 года, что очень мало для ключевого пункта Волжского торгового пути. Это скорее знак уважения старшему, чем настоящая дань. При этом Новгород платил больше других регионов Севера. А княжил там не кто иной, а Игорь сын Рюрика.

А вот на Юге сбор дани был организован просто. В течение ноября-апреля княжеская дружина во главе с князем Олегом, или отдельные группы в сотню-другую ратников объезжали все подчинённые им сёла и города. Кормились за счет принимающей стороны и брали налогов столько, сколько могли собрать. При этом зорко следили, чтобы на подмандатных территориях не заводились «конкуренты». В конце апреля, с началом речной навигации, все набранное добро (включая «живой товар») загружалось на ладьи и по Днепру отправлялись в Византию на реализацию.

Хотя и это было не так просто. Существовала такая каверза как днепровские пороги – выходы горных пород в русле реки. Они очень сильно затрудняли судоходство. Но выход находился – выручал «живой товар», который вывозился на невольничьи рынки. Беплатная тягловая сила.

И такая проблема просуществовала до ХХ века!77

А вот как процесс такого сбора дани описывал Византийский император Константин Багрянородный в своем трактате «Об управлении империей» (середина Х века): «Зимний же и суровый образ жизни тех самых росов таков. Когда наступит ноябрь, их князья выходят со всеми россами из Киева и отправляются в полюдье, то есть круговой обход, а именно – в славянские земли древлян, дреговичей, кривичей, северян и остальных славян, платящих дань росам. Кормясь там в течение зимы, они в апреле, когда растает лёд на Днепре, возвращаются в Киев, собирают и оснащают свои корабли и отправляются в Византию».

Получается, что к завоеванным украинским землям отношение вообще было исключительно потребительское. Захват Киева позволил отстранить конкурентов и самим «оседлать» прямую торговлю с Византией. Только вот чтобы покупать высокотехнологичные товары и предметы роскоши из Византии, требовалось что-то мало-мальски ценное продать. И княжеские дружины, устанавливая произвольные налоги, забирали столько сколько могли.

В значительной мере живым товаром, который собирался в Киеве и чохом78 продавался в Византию. Фактически продолжая прежние «фискальные традиции» кочевников79.

Покорная Южная Русь была откровенно чужда Северу, где господствующим классом являлась не общинная знать, а дружинное сословие во главе с князем и боярами (старшими дружинниками).

На Севере ценилась воинская доблесть, а южные феодальные землевладельцы и их данники (хлебопашцы) воспринимались исключительно как сельские тиуны и смерды. В понимании северян все смерды – малоценный человеческий ресурс (расходный материал), а не серьёзный субъект власти или управления.

Малозаселенная северная Русь никогда не имела больших социальных дистанций и уровень взаимовыручки и коллективизма там был значительно выше. Без этого в зоне рискованного земледелия и при отсутствием серьёзных оборонительных преград против внешних врагов – просто не выжить. Помогать же можно только своим, по принципу: сегодня – я, а завтра – ты. Это требует высокого уровня доверия и чувства единой принадлежности.

Южное же хуторское (единоличное, индивидуальное) земледелие было относительно безопасным, а большое количество населения и природные условия позволяло создавать условия – моя-хата-с-краю, что долго мешало их реальному единению.

Эта дихотомия (раздвоенность) Юга и Севера была заметна даже в законах Руси. Так в начале XI века, когда языческие нормы были ещё сильны, северные венеды (словене) были особо отмечены в «Русской Правде» Ярослава Мудрого как равные русам, купчинам, ябедникам (судейским), мечникам (приставам), изгоям (бывшим княжичам) и гридням (дружинникам).

Про южан отдельно не упоминалось. Их вообще не почитали за равных80. Подтверждением служат наглядные выдержки из «Русской Правды» Ярослава Мудрого (1016):