Читаем Европейцы полностью

- Да, веселья там нет. Люди они сдержанные, даже суровые, скорее меланхолического склада; на жизнь они смотрят очень серьезно. Думаю, что у них не все обстоит благополучно. То ли их гнетет какое-то мрачное воспоминание, то ли предвидение грядущих бед. Нет, эпикурейцами их не назовешь. Мой дядюшка, мистер Уэнтуорт, человек высокой нравственности, но вид у бедняги такой, будто его непрерывно пытают, только не поджаривают, а замораживают. Но мы их взбодрим. Наше общество пойдет им на пользу. Расшевелить их будет очень нелегко, но в них много душевной доброты и благородства. И они готовы отдать должное своему ближнему, признать за ним ум, талант.

- Все это превосходно, - сказала баронесса, - но мы, что ж, так и будем жить затворниками в обществе мистера Уэнтуорта и двух этих молодых женщин - как, ты сказал, их зовут, Дебора и Гефсиба? (*10)

- Там есть еще одна молодая девушка, их кузина, прехорошенькое создание; американочка до кончиков ногтей. Ну и, кроме того, существует еще сын и наследник.

- Прекрасно, - сказала баронесса. - Вот мы добрались и до мужчин. Каков он, этот сын и наследник?

- Боюсь, любитель выпить.

- Вот как? Выходит, он все же эпикуреец. Сколько же ему лет?

- Он двадцатилетний юнец, недурен собой, но, думаю, вкусы у него грубоватые. Есть там еще мистер Брэнд - рослый молодой человек, что-то наподобие священника. Они о нем очень высокого мнения; но я его пока не раскусил.

- А между двумя этими крайностями, - спросила баронесса, - между загадочным священнослужителем и невоздержанным юнцом никого больше нет?

- Как же! Там есть еще мистер Эктон. Думаю, - сказал молодой человек, кивая своей сестре, - мистер Эктон тебе понравится.

- Ты ведь знаешь, - сказала баронесса, - я очень привередлива. Он достаточно благовоспитан?

- С тобой он будет благовоспитан. Он человек вполне светский. Побывал в Китае.

Баронесса Мюнстер засмеялась.

- Так он светский на китайский лад? Это, должно быть, очень интересно.

- Если я не ошибаюсь, он нажил там огромное состояние, - сказал Феликс.

- Ну это всегда интересно. Он, что ж, молод, хорош собой, умен?

- Ему под сорок, он лысоват, остер на язык. Я готов поручиться, добавил молодой человек, - что баронесса Мюнстер его очарует.

- Вполне вероятно, - сказала эта дама.

Брат ее, о чем бы ни шла речь, никогда не знал заранее, как это будет встречено, но вскоре баронесса заявила, что он превосходно все описал и что завтра же она отправится туда и посмотрит на все собственными глазами.

Итак, назавтра они сели в поместительную наемную коляску - экипаж не вызвал у баронессы никаких возражений, кроме цены и того обстоятельства, что кучер был в соломенной шляпе (в Зильберштадте слуги мадам Мюнстер носили желтые с красным ливреи). Они выехали за город, и баронесса, откинувшись на сиденье, покачивая над головой зонтик с кружевной оборкой, обозревала придорожный ландшафт. Прошло немного времени, и она произнесла: "Affreux" [ужасно (фр.)]. Брат ее заметил, что, судя по всему, передний план в этой стране значительно уступает plans recules [заднему плану (фр.)]. Баронесса в ответ на это сказала, что пейзаж здесь, по-видимому, весь можно причислить к переднему плану.

Феликс заранее уговорился со своими новыми друзьями, когда он привезет сестру; они решили, что самое подходящее для этого время - четыре часа пополудни. У большого, блещущего чистотой дома, к которому подкатила коляска, был, по мнению Феликса, очень приветливый вид; высокие стройные вязы отбрасывали перед ним удлиненные тени. Баронесса вышла из коляски. Американские родственники дожидались ее, стоя на крыльце. Феликс помахал им шляпой, и длинный худой джентльмен с высоким лбом и чисто выбритым лицом двинулся по направлению к воротам. Шарлотта Уэнтуорт шла рядом с ним. Гертруда несколько медленнее следовала позади. Обе молодые женщины были в шуршащих шелковых платьях. Феликс подвел свою сестру к воротам.

- Будь с ними полюбезнее, - сказал он ей.

Но он тут же понял, что совет его излишен. Евгения и без того уже приготовилась быть любезной - так, как это умела одна Евгения. Феликс испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие, когда мог беспрепятственно любоваться своей сестрой; удовольствие это выпадало ему довольно часто, но не утратило оттого прелести новизны. Если Евгения хотела понравиться, она казалась ему, как и всем прочим людям, самой обворожительной женщиной на свете. Он забывал тогда, что она бывала и другой, что временами становилась жестокой, капризной, что порой даже пугала его. Сейчас, когда, готовясь войти в сад, сестра оперлась на его руку, он понял, что она хочет, что она решила понравиться, и на душе у него стало легко. Не понравиться Евгения не могла.