Читаем Ева полностью

Я с тех пор вырос и разучил множество скабрезных песен. И как-то раз отважно угнал трамвай вместе с пассажирами. Мне хотелось понравиться одной белошвейке. Её в тот вечер звали Викой, в тот вечер ей было 23. Она клялась, что в душе певица и разрешила укусить себя за мякоть ноги. Я целый год потом выгуливал её овчарку. Это было намного опасней, чем тушить занавесками посылочный ящик, но мне нравилось. До сих пор за ней скучаю.

Милая Юля. У нас в больнице ещё зима. Санитар Борис бродит мрачный, задумчиво ревёт, не может найти свою берлогу. Если до весны не выспится, всё лето будет ходить сонный и злой. И пусть. Главврач сказал, как только сойдёт снег, меня отпустят.

Искренне Ваш,

Алексей…»

Сегодня Юля слушала сидя. Даже улыбнулась, два раза. Я воодушевился, стал жестикулировать, дочитал стоя. Потом вспомнил, что письмо не от меня и такая вовлечённость ни к чему. Ну и ладно. Мы вышли во двор. Последняя неделя февраля, на улице течёт и тает. По метеосводкам, с воскресенья вернутся морозы, но пока солнце, синицы скачут. Гуляли под руку, перемыли кости встречным санитаркам. Минут пятнадцать ходили, но всё равно. Я рад ужасно. Запатентую новый метод лечения. Со всего мира ко мне полетят караваны богатых женщин, грустных и красивых.

* * *

Объяснял себе происходящее. Не понимаю, зачем Ева прячется. Если её держат, сбежать проще простого. Значит, по своей воле. Но дело не в губительной для разума страсти, Яблокова она не любит. А если бы и любила, к чему запираться-то?

Вероятней прочих версия шантажа. Он ей угрожает. К примеру, она прознала что-то такое о его делишках. Тогда ему даже выгодна её болезнь. Помрёт и всё. А может, он сам её заразил. Тогда непонятна позиция родственников. Не могли же они настолько рассориться с дочкой-внучкой, чтобы плюнуть на её здоровье.

Или, они все вместе берегут Еву от некой внешней угрозы. Прячут. Но от кого здесь можно прятаться? Это же не Колумбия, где женщина стоит два мешка героина. Выглядит, будто она проглотила фамильный бриллиант и отказывается выплёвывать. А может, прознала рецепт их страшного молочного супа с овощами. Я пробовал, это же настоящее химическое оружие! Люди, умеющие такое готовить сами по себе угроза обществу. Их, правда, не следует выпускать на улицы.

Вечером мне позвонили. Номер не определился. Незнакомый дядька сказал загадочное:

— Матвей Станилевский? Меня зовут Юрий. У меня есть нужная вам информация. Приходите сегодня в девять вечера на перекрёсток улиц Элияс и Дзирнаву. И лучше будет, если придёте один.

И повесил трубку. Мадридский двор. Информация у него есть. Ну-ну. Если потребует денег за важные сведения, пообещаю ему рай после жизни. Платить мне нечем.

С другой стороны, звонивший мог быть той самой угрозой, от которой прячут Еву. Увидал её танцующей, теперь преследует. Проснулся в нём псих, мало ли. Пока ничего не натворил, с ним действительно ничего не сделаешь, можно только прятаться. Если это он меня нашёл, то мы его шишечкой по чайничку. Я снял с ходиков бронзовую шишку и положил в карман. На всякий случай.

Улица Элияс начинается в дебрях центрального рынка. Нужно переплыть гомонящую толпу и грязь торговых рядов. Киоски, павильоны и палатки долго тянутся, но всё-таки переходят в склады, потом в длинные заборы и тёмные дома. Машины по этой улице не ездят. Я прошёл несколько кварталов, нашёл нужный перекрёсток. Снега много, фонарей мало. Собственно, один на всю улицу светильник. Зато приятного медового цвета. Так себе место для деловых встреч. Девушку я бы сюда не повёл дышать кислородом. Заборы чёрные, в сугробах зимуют авто давно забытых марок. Из-за одного такого железно-снежного холма мне навстречу вышел человек.

— Здравствуйте, вы, Матвей?

Человек улыбнулся широко и радостно, совсем как Гагарин. Я почувствовал, что это хороший человек. У нас общая цель и, наверное, мы подружимся. И разжал в кармане ладонь, выпустил шишечку.

— Да, это я.

Мужчина улыбнулся ещё шире, как-то неловко нагнулся, взмахнул — и в моей голове взорвалась ртутная лампа.

Очнулся в белой пустоте. Болела башка, ныли рёбра, в груди нехорошо хлюпало. Гагарин неплохо меня отделал.

— Ну что, Бильбо Бэггинс, изучил город?

Голос был Колин, но неприятно резкий и с тройным эхо. Я разлепил глаза. Знакомая палата. Пятый корпус.