– А, понимаю, приготовления к свадьбе, ведь времени осталось совсем мало! Тогда я не буду отрывать вас от приятных забот. До свиданья. – И Окхой скрылся.

Ромеш отправился в дом к Онноде-бабу. Войдя, он сразу увидел Хемнолини. Уверенная, что он придет рано утром, она давно приготовилась к встрече: сложенное и завернутое в платок вышивание она положила на стол, рядом стоял гармониум. Девушка предполагала заняться с Ромешем музыкой, как это бывало обычно, но втайне надеялась услышать и другую музыку – ту, которая звучит в сердцах одних влюбленных и слышна только им.

Хемнолини встретила Ромеша с сияющим лицом, но ее улыбка тотчас угасла, так как Ромеш прежде всего спросил, где Оннода-бабу.

– Отец в кабинете, – ответила она. – Он вам очень нужен? Может быть, подождете? Папа скоро спустится к чаю.

– У меня к нему неотложное дело. Я не могу ждать.

– Тогда идите, он у себя.

Ромеш ушел.

«Неотложное дело»! В этом мире дела не терпят промедления, лишь любовь должна терпеливо ждать своего часа у дверей.

Казалось, в эту минуту ясный осенний день со вздохом притворил золотую дверцу своей сокровищницы радостей.

Хемнолини отодвинула кресло от гармониума и, пересев к столу, взялась за вышивание. Но у нее было такое чувство, будто игла прокалывала не материю, а вонзалась ей прямо в сердце.

Много времени, однако, требует неотложное дело Ромеша! Оно, как раджа, делает все, что пожелает, а любовь – она всего лишь нищая у порога!

Глава 14

Когда Ромеш вошел к Онноде-бабу, старик дремал в кресле, прикрыв лицо газетой. От вежливого покашливания Ромеша он тотчас проснулся и, протянув ему газету, воскликнул:

– Ты читал, Ромеш, сколько людей погибло на этот раз от холеры?

Но Ромеш, словно не слыша вопроса, сказал:

– Свадьбу придется отложить на несколько дней. У меня срочное дело.

Эти слова заставили Онноду-бабу моментально забыть о жертвах холеры. Некоторое время он молча смотрел на Ромеша, затем проговорил:

– Что ты, Ромеш! Ведь приглашения уже разосланы.

– Можно сегодня же известить всех приглашенных, что свадьба откладывается на следующее воскресенье.

– Ты меня поражаешь, Ромеш! Это же не судебный процесс, который можно откладывать на любой срок и назначать, когда вздумается! Хотел бы я знать, что за срочное у тебя дело?

– Оно действительно очень важное и не терпит промедления.

– Не терпит промедления! – И Оннода-бабу упал в кресло, как сломленное ветром банановое дерево. – Замечательно, великолепно! – продолжал он. – Впрочем, поступай как знаешь. Захотел отменить – отменяй! Если меня спросят, я отвечу, что понятия ни о чем не имею, что все знает жених и он один может объяснить, почему свадьба отложена и когда ему будет угодно ее назначить.

Ромеш сидел молча, опустив голову.

– А Хемнолини ты сказал? – спросил Оннода-бабу.

– Нет, она еще ничего не знает.

– Ей все же не мешало бы знать, свадьба ведь не только твоя.

– Я решил сказать ей после того, как переговорю с вами.

– Хем! – крикнул Оннода-бабу.

– В чем дело, отец? – спросила девушка, входя в комнату.

– Ромеш говорит, что у него какое-то важное дело и ему неудобно устраивать сейчас свадьбу.

Хемнолини мгновенно побледнела и пристально взглянула на Ромеша. Юноша виновато молчал. Он не ожидал, что это известие будет преподнесено Хемнолини в такой форме. Всем своим измученным сердцем Ромеш прекрасно понимал, как глубоко должно ранить Хемнолини это неприятное сообщение, переданное притом столь неожиданно и грубо. Но выпущенную стрелу не вернешь, и Ромеш ясно видел, что эта злая стрела вонзилась прямо в сердце Хемнолини.

Сказанное нельзя было ничем смягчить. Все совершенно верно: свадьбу придется отложить, у Ромеша важное дело. Но он не хочет сказать, какое именно. Никакого нового объяснения тут не придумаешь.

Оннода-бабу взглянул на дочь.

– Ну, дело это ваше, вы и решайте, как быть.

– Я ничего об этом не знала, отец, – низко опустив голову, ответила Хемнолини и тут же скрылась за дверями, как исчезает последний луч солнца за грозовыми тучами.

Оннода-бабу, делая вид, что читает газету, погрузился в размышления.

Ромеш несколько минут сидел неподвижно. Затем вдруг вскочил и вышел из комнаты.

В большой гостиной он увидел Хемнолини, она стояла у окна.

Перед ее глазами проплывала предпраздничная Калькутта: по всем улицам и переулкам, подобно реке в половодье, катился и бурлил пестрый людской поток.

Ромеш не решался подойти к Хемнолини. Несколько минут он стоял позади нее, не отрывая от девушки пристального взгляда. Надолго сохранится в памяти ее стройная фигура, освещенная нежарким осенним солнцем и неподвижно замершая у окна. И тонкий овал лица, и тщательно уложенный узел прически, и нежные завитки волос на затылке, и мягкий отсвет золотого ожерелья, даже свободно падающий с левого плеча край одежды – все, все до мельчайших деталей запечатлелось в его измученном сердце, будто высеченное резцом.

Наконец Ромеш медленно подошел к девушке. Но, казалось, Хемнолини приятнее было смотреть на прохожих, чем на стоявшего рядом с ней юношу.

– У меня к вам просьба, – произнес он дрожащим от слез голосом.