Читаем Этика пыли полностью

Сивилла. Я не собираюсь бросать вызов людям науки, – я мечтаю лишь составить для самой себя ясное представление о жизни или о душе.

Профессор. Вы, Сивилла, имели возможность больше узнать о них в ваших пещерах, чем кто-либо из нас. Я собирался спросить вас о вдохновении, о золотых ветвях и тому подобном, но вспомнил, что сегодня я не имею права задавать вопросов. Не можете ли вы, однако, сказать нам: нельзя ли просто упорядочить противоположность между идеей о жизни как о силе, соединяющей предметы, или создающей их, с идеей о смерти как о силе, разъединяющей предметы, или разрушающей их?

Сивилла. Нет, я сегодня не в своей пещере и ничего не могу сказать.

Профессор. А я думаю, что можете. Современная наука – величайший разъединитель. Она несколько более расширяет смысл мольеровской сентенции: «Il s'ensuit de la, que tout ce qu'il y a de beau est dans les dictionnaires; il ny'a que les mots, que sont transposes»[27]. Но когда вы бывали в вашей пещере, Сивилла, и предавались вдохновению, то помимо творческой и поддерживающей силы была еще (остающаяся отчасти и теперь) одна, которую мы, живописцы, называем «страстью», – не знаю, как зовут ее ученые мужи. Мы знаем, что она заставляет людей краснеть и бледнеть и, следовательно, должна что-то представлять из себя. Может быть, она и есть истинная, поэтическая, творческая сила, созидающая свой собственный мир из взгляда или вздоха, а отсутствие страсти и есть, может быть, самая настоящая смерть или разрушение всего, даже камней. Кстати, вы все читали на днях о восхождении на Айгуль-Верт?

Сивилла. Да, так как вы нам сказали, что это было очень трудно.

Профессор. Я надеялся, что Айгуль-Верт, Зеленая Игла, постоит за себя. А помните, что вскликнул один из восходивших, когда убедился, что достигнет вершины?

Сивилла. Он воскликнул: «Oh, Aiguille Verte, vous etes morte, vous etes morte!»[28]

Профессор. Да, в этом выразился верный инстинкт, действительная философская радость. Теперь можете ли вы понять разницу между чувством торжества от смерти горы и восторгом вашего любимого поэта при чувстве жизни в себе?

Quantus Athos, aut quantus Eryx, aut ipse coruscis, Quum fremit ilicibus quantus, gaudetque nivali, Vertice, se attoelens pater Apenninus ad auras[29].

Дора. Вы должны перевести эти стихи нам, простым хозяйкам, хотя бы мы, жительницы пещер, кое-что и знали о них.

Мэри. Не поможет ли нам Драйден[30]?

Профессор. Нет. Драйден не вполне передаст значение этих стихов, да и никто этого не сделает. Это непереводимо. Вам нужно только знать, что эти строки дышат страстной сыновней любовью к Апеннинскому хребту, как к отцу и защитнику Италии, любовью, изливающейся из души, которая разделяет радость, сияющую в снежной мощи вершин, что возносятся к небесам, и трепещущую в листьях горных бесконечных лесов.

Мэри. Да, тут есть, конечно, разница, но все это только фантазия. Очень заманчиво воображать горы живыми, но живы ли они на самом деле?

Профессор. Мне кажется, Мэри, что именно самые чистые и страстные человеческие души способны познать истину, не тогда, конечно, когда они не желают ее познать или видеть, предаваясь своему эгоизму, так как в этих случаях они перестают быть чистыми. Но если страстные души, неустанно ища и воспринимая истину, насколько она доступна нам, доверяют чистоте инстинктов, дарованных им Богом, и обретая мир в чаянии высшей истины, которой они не в силах еще доказать, то их-то слова и есть самые истинные.

Дора и Джесси (аплодируя). Итак, мы в самом деле можем верить, что горы живут?

Профессор. Вы можете, по крайней мере, верить, что присутствие духа, управляющего вашей собственной жизнью, проявляется едва брезжащей зарей, и в то, что прах земной начинает принимать стройный и правильный порядок. Вы сочтете невозможным отделить идею последовательного проявления порядка от идеи о жизненной силе. Являются предметы как бы не вполне живые и не вполне мертвые, а более или менее живые. Возьмите наиболее удобный для исследования пример – жизнь цветка. Заметьте, сколь разная роль отведена природой чашечке и венчику. Чашечка – лишь пелены цветка; цветок – только ребенок, завернутый в нее с руками и ногами; он сохраняется в ней, сдерживается ею, пока не приходит время явиться на свет.